Пол с Терауры (СИ), стр. 22

Пол шагнул внутрь.

Тепло пошло вверх сквозь подошвы его сапог — не горячее, даже не тёплое, если точно, а отсутствие холода, так, как круг был отсутствием снега. Он стоял посреди растаявшего кольца, зелёный мох под сапогами, звёзды кружили над головой, и он почувствовал — он почувствовал —

Как батарея. Мысль пришла целой, из ниоткуда, может быть, от самого мха: как откинуться назад и заряжаться. Он чуть не засмеялся — это было абсурдно, — а потом не засмеялся, потому что его плохая рука, его разрушенная, криво сросшаяся рука, перестала болеть. Впервые за два года глубокая костная боль просто — исчезла. Не стало лучше. Исчезла.

Он стоял там, слёзы замерзали на его лице, рука не болела, серый кот мурлыкал у его ноги, и он понял так, как понимают животные: вот что есть у горы. Вот что в ней. Не корабль — под кораблём. Тепло. То — что бы это ни было — оно есть и здесь, в этом месте, просочилось, как вода сквозь камень.

«Как долго? — прошептал он Инкасу. — Как долго ты знал?»

Инкас мурлыкал. Кошки не отвечают на вопросы. Кошки есть ответ на вопросы, которые ты ещё не научился задавать.

Они оставались, пока небо не побледнело. Когда Пол вышел из круга, боль вернулась — глухо, знакомо, как старый пёс, который возвращается. Он чуть не заплакал от потери потери. Но теперь он знал. Он знал.

Он никому не рассказал. Он никогда не возвращался — не до зимы, хотя думал об этом каждый день. Некоторые места посещаешь однажды, а потом носишь их в себе, и ношение — это и есть суть.

Но после этого он смотрел на Инкаса иначе. На серого кота, который занимался своими делами. Который знал о тёплом круге — как долго? С самого начала? Ходил ли Инкас туда все эти годы, заряжался, как батарея, пока Пол спал, ничего не зная, в пустом доме?

«Ты знал, — сказал он ему однажды вечером, гладя серую голову. — Всё время ты знал».

Инкас мурлыкал, тяжело и ровно. Конечно, сказало мурлыканье. Я кот. Знать — это то, что мы делаем.

И Пол — Пол, которому было девять, который вёл списки опустошённых, который видел корабль на горе и стоял в тёплом круге в снегу, — Пол засмеялся, и Чара гавкнула, и Сут гонялась за собственным хвостом, и на одно яркое мгновение нация была радостна, и тьму держали на расстоянии, и этого было достаточно.

Этого никогда не было достаточно. Но это было что-то. В долгой зиме, что приближалась, чему-то придётся быть достаточным.

Инкас показал ему небо в январе.

Пол проснулся — без причины, просто проснулся, — а кот сидел у него на груди и смотрел на него теми мшисто-зелёными глазами, и когда Пол сел, Инкас пошёл к двери. Иди. Как в ночь круга. Пол оделся, взял Чару (в этот раз — в этот раз собака тоже пошла, жалась близко, без скуления, просто вместе), и пошёл за серым котом в снег и черноту.

Инкас повёл их мимо деревни, мимо сарая, к берегу реки — замёрзшему берегу, лёд глухо стонал — и сел, лицом на восток, лицом к горе, и посмотрел вверх.

Пол посмотрел вверх.

Огни были там. Три. Двигались неправильно — останавливались, трогались, висели неподвижно над вершиной горы, сходились в треугольник, пульсировали. Такие же, как на станции, когда ему было шесть. Такие же, как в канаве, весной. Здесь. Теперь. Над горой.

Чара прижалась к его ноге, дрожа, — но не скулила. Не убегала. Оставалась. Инкас сидел, как статуя, зелёные глаза устремлены на огни, и Пол — Пол понял, с холодной ясностью зимней ночи, — кот не боится. Кот видел это раньше. Много раз. Кот выходит смотреть, так, как смотрят на — погоду.

«Инкас, — прошептал Пол. — Что они такое?»

Кот не отвёл взгляда от неба. Его хвост свернулся один раз, спокойно. Они — это они, сказал хвост. Они всегда были они. Новый здесь — ты.

Пол стоял на замёрзшем берегу реки, его собака дрожала у него, а его кот был спокоен, как камень, и смотрел, как огни пульсируют над горой, и почувствовал — абсурдно, полностью — зависть. К коту. К спокойствию Инкаса. К знанию, или к отсутствию нужды знать.

Как ты это делаешь? спросил он молча. Как ты такой — спокойный?

Инкас встал, потянулся и пошёл назад к деревне — представление окончено — и Пол с Чарой пошли за ним, и огни продолжали пульсировать позади, и Пол оглянулся один раз, и их не было. Погасли. Как прищипнутые свечи.

Той ночью он лежал без сна, и голоса были тихи, потому что Инкас научил его чему-то без слов:

Тебе не надо знать. Не надо с этим бороться, или решать это, или даже понимать. Ты можешь просто — смотреть. Так, как смотрит кот. Быть присутствующим. Быть спокойным. Быть — здесь.

Но я не кот, подумал он. Я мальчик. А мальчикам надо знать.

Надо ли? Мысль пришла из ниоткуда — или из мшисто-зелёных глаз в его памяти. Или нужда знать — просто другой вид голода? А что, если некоторые голоды никогда не утоляются, и это — в порядке?

Он не знал. Ему было десять, и он смотрел на невозможные огни над горой с котом, который не боялся, и незнание сидело в нём — не как камень, в этот раз, а как выбор: яркий, несвязанный, такой, как свет сквозь листья.

Он заснул. И снились ему зелёные глаза. И проснулся — впервые за месяцы — спокойным.

Пол понял, что Инкас древний, одним весенним вечером, когда ему было десять, — и это понимание перестроило его понимание всего.

Они были на заборе — Пол, Инкас, закат, — и Пол рассказывал коту о горе, о подъёме, о драконе, так, как рассказывал Инкасу всё. А Инкас — Инкас слушал с полузакрытыми глазами, как слушал всегда, и Пол — Пол вдруг увидел: зарубку на ухе (старую, белую от возраста), помутнение в одном глазу (катаракту, которая формировалась), то, как он двигался, — осторожно, так, как двигаются очень старые вещи.

«Сколько тебе лет?» — прошептал Пол.

Инкас открыл глаза — мшисто-зелёные, глубокие, как река, — и посмотрел на него. И Пол — Пол знал, так, как знаешь вещи о животных, когда смотрел на них достаточно долго: старше дома. Старше — деревни, может быть. Старше —

Компании? Мысль пришла непрошеная. Старше —

Инкас мурлыкал — глубокое, ржавое мурлыканье, как старый мотор, — и встал, и прошёл по забору со своим осторожным достоинством старого кота, и исчез в сумерках. Некоторые вопросы, сказало мурлыканье, не нуждаются в ответах.

Но Пол — Пол сидел на заборе до темноты, переворачивая это: если Инкас старше деревни — если он был здесь — раньше —

Старые, говорил Петерсон. Люди моей бабушки. У них были истории.

Был ли Инкас — в историях? думал Пол. Серый кот, у тёплых мест? Тот — страж?

Он засмеялся — коротким, удивлённым звуком — над собственной выдумкой. Я выдумываю истории, сказал он себе. Он просто — старый кот.

Но, сказал холодный голос, он нашёл тёплый круг. Он знал. Раньше тебя. Он — ходил туда. Как — долго?

Пол не знал. Но той ночью он держал Инкаса — осторожно, так, как держат старые вещи, — и кот мурлыкал своим ржавым мурлыканьем, и Пол — Пол, десятилетний, — принял решение:

Что бы ты ни был — сколько бы тебе ни было лет — ты мой. Моя нация. А я — твой.

Этого достаточно, сказало мурлыканье. Этого — всегда было достаточно.

Сут пришла дождливой ночью — худая, испуганная, дикая — и Пол завоевал её так, как завоёвывают диких существ: ожиданием.

Он видел её — чёрную тень, у сарая — неделями. Она не подходила. Она смотрела — зелёные глаза в темноте — и исчезала. Бродяжка, подумал он. Как Чара была. Как — я.

Он начал — оставлять рыбу. Маленькую. На пороге сарая. Она исчезала — ночью, беззвучно. Она — ест, говорил он Чаре, которая чихала. Это — начало.

Затем — дождливая ночь. Он был в сарае — гудение, огонь — когда она вошла. Промокшая насквозь. Дрожащая. В отчаянии. Она стояла в дверях — чёрная, с неё капало, перепуганная — а Пол — Пол не шевельнулся. Не говорил. Просто — ждал. Так, как научила его Чара. Так, как учит река.