Одна забытая ночь (СИ), стр. 42
— Мам... Прости. Я... Я не хотела так. Я просто...
Мама резко поворачивается от плиты.
— Ты никогда не была моей ошибкой. — Голос у неё дрожит. — Слышишь? Никогда. Ни одного дня.
Она подходит и садится напротив меня на вторую табуретку. Берёт мои руки в свои.
— Я просто переживаю за тебя. Вот и всё. Я так за тебя испугалась, Тоня.
Я киваю. Говорить не могу. Горло перекрыло, слёзы душат.
— Ты почему мне не сказала? — тихо спрашивает мама. — Одна по врачам ходила? Одна всё это?
— Не одна, — шмыгаю я носом. — Катя со мной ходила. И Дэм, то есть Илья.
Мама молчит. Смотрит в окно, туда, куда папа с Дэмом ушли за майонезом. И я вижу, как у неё что-то меняется в лице. Чуть-чуть. Чуть мягче становятся уголки губ.
— Сколько недель?
— Тринадцать.
Мама загибает пальцы. По-деловому, как когда считает, сколько банок огурцов закатать.
— Январь, февраль... — бормочет она. — Значит, июль.
Пауза.
— Летний, как близнецы. Отлично.
И всё. Больше ничего не говорит. Встаёт, выключает чайник, наливает мне чай с лимоном.
А я сижу с кружкой в руках и снова плачу. Но это другие слёзы. Тёплые.
Мама стоит рядом. Смотрит на мой живот, под пледом, под свитером, где ещё почти ничего не видно. Протягивает руку и останавливается на полпути.
— Можно?
Я киваю. Мама осторожно кладёт ладонь мне на живот. Легко, почти не давит. Я кладу свою руку сверху.
Мы молчим. Обе. Мамина рука, моя рука. А под ними горошина размером с лимон, который плавает у меня в кружке.
Мы долго так сидим. Потом мама отстраняется, вытирает глаза краем фартука. Смотрит на меня очень внимательно.
— А этот твой... — Она поправляет очки, и в её голосе прорезается недоверие. — «Не парень»... Он хоть хороший?
Я вытираю нос рукавом свитера, всхлипываю и, улыбаясь, выдаю:
— Он сырники умеет готовить.
Мама смотрит на меня с лёгким недоумением, а потом говорит:
— Ну, уже что-то. С голоду не помрёте.
Потом мама гонит меня переодеваться, и я иду в гостевую спальню, которая становится моей, когда я приезжаю. Моих вещей здесь почти нет, но мама явно старалась: на кровати расстелен мой старый любимый флисовый плед, а на тумбочке стоят мои детские фигурки из киндеров. Всего одна маленькая деталь, но от неё так тепло. Достаю из шкафа своё мягкое худи и спортивные штаны, бросаю их на кровать.
Начинаю снимать свитер, и он, конечно, застревает, цепляется горловиной за серёжки. Я стою посреди комнаты в джинсах и лифчике, со свитером на голове, как пугало, отчаянно дёргаю горловину, и тут дверь за моей спиной открывается без стука.
— Ой… прости! — Растерянный голос Дэма. — Я не видел!
— Видел!
— Не видел! Я на оленей смотрел!
— Каких оленей, они на тебе!
Я наконец стягиваю свитер.
— Ну вот на них и смотрел!
— Отвернись и не подглядывай!
— Не подглядываю!
Я натягиваю худи и спортивные штаны. Одеваюсь так быстро, как никогда в жизни не одевалась, путаясь в штанинах и рукавах. Дэм стоит как приклеенный, разглядывает обои в цветочек и даже не пытается повернуться.
— Знаешь, — начинает он, глядя в стену, — твой папа сказал, что если я тебя обижу, он закопает меня прямо под той ёлкой во дворе, которую мы с ним сейчас обматывали гирляндой.
— А ты?
— А я сказал, что там уже занято. Ты же туда собиралась.
Пауза.
— И он засмеялся. Кажется… Он так закашлялся, что я точно не понял.
Я фыркаю. Не хочу, но фыркаю. Поправляю мамины колючие носки.
— А майонез купили?
— Мы не дошли до магазина. Мы дошли до гаража. Там он показывал мне карбюратор. Долго. Очень долго. Он что-то рассказывал, показывал, что вкрутить и выкрутить. Я половины слов не разобрал, Тонь. Но я кивал.
Я одета. Но я специально не даю ему команды повернуться. Смотрю на его широкую спину, обтянутую папиным свитером, и все мои страхи, которые я не успела выговорить у калитки, прорываются наружу сплошной панической тараторкой.
— Зачем ты это сделал там, у калитки? — быстро говорю я, комкая в руках мокрые джинсы. — Ты же просто испугался, да? Я ревела, у меня была истерика, мама кричала, ты просто решил, что так правильно! Или из-за ребёнка! Потому что тебе стало меня жалко. Я понимаю. Правда понимаю. Ты не обязан. Ты и так возил меня, и сырники, и зачёт. Ты и так всё сделал. Не надо больше, не надо из жалости, я не хочу из жалости, я хочу...
Я замолкаю. Сама не знаю, чего хочу. И в этот момент он молча выходит из комнаты.
Убегает… Снова…
Значит, я была права. Дура! Дура ты, Тонька! Смотрю ему вслед, сжимая джинсы. Но Дэм вдруг возвращается. Встаёт напротив меня. Я в ступоре, не понимаю, что он делает. Он протягивает открытую ладонь, а на ней коробочка. Маленькая, бархатная, тёмно-синяя.
Дэм смотрит на коробочку в своей ладони, потом на меня.
— Я купил… ещё в среду, — сбивчиво говорит он. — Мы с Вольным три ювелирки обошли. Вольный чуть не умер. Он в третьей сел на диванчик и сказал, что если я не выберу, он сам на мне женится, лишь бы это закончилось.
Я хлопаю глазами. Он подходит ближе. На полшага.
— Я был слепой, Тонь. Я тебя сто раз видел, но не замечал. Как будто ты была за стеклом. А теперь не могу перестать замечать. Вообще. Ни на секунду. Я на парах смотрю в телефон, жду, что ты напишешь «хочу апельсин кислый». Я ночью просыпаюсь и думаю, поела ли ты. А сегодня утром я минут сорок стоял у обочины, прежде чем въехать во двор общаги. Потому что приехал раньше, не мог дома сидеть.
Он смотрит на меня. И я вижу, что ему страшно. По-настоящему, как тогда в машине, когда он спросил: «Я отец?»
— Ты думаешь, это из-за него. — Он кивает на мой живот.
Я молчу. Он открывает коробочку. Тонкое золотое кольцо с аккуратным розовым камнем ловит тусклый свет люстры.
— Я тебя люблю, Зефирка, — говорит он, и его голос звучит так низко и твёрдо, что у меня по коже бегут мурашки. — Не его. То есть его тоже. Его очень. Но тебя отдельно. Тебя саму. Даже если бы его не было.
У меня перестаёт работать дыхание. Просто выключается.
— Ты спрашивала, кто я тебе, — говорит он тише. — Я не знаю, кто я тебе сейчас. Но я хочу быть твоим мужем.
Он достаёт кольцо из коробочки.
— Тонь, ты выйдешь за меня?
БОЖЕ…
МОЙ…
Этого не может быть. Я, наверное, в коме. Упала прямо у калитки, когда он это произнёс. А сейчас мне просто снится счастливый конец моей жизни. Я роняю джинсы. Они с глухим шлепком падают на пол.
Нет. Всё же это не сон.
Внутри всё кричит. Одна половина кричит «да», громко, как я на концерте, когда выходит Бан Чан. Вторая шепчет: «А вдруг… А если...»
А потом я думаю про сырники в семь утра. Про сухари в коридоре универа. Про куртку, которую он накинул на меня на снегу. Про «прослежу» врачу. Про лайм.
И про то, что мне с ним не страшно. Даже сейчас. Даже когда страшно.
Я вскидываю подбородок. Шмыгаю носом.
— Да.
Он выдыхает. Весь, целиком, как будто держал этот воздух с самого «выходи за меня» у калитки.
— Но при условиях, — быстро добавляю я.
Он моргает. Потом в его глазах медленно загорается что-то тёплое и смешливое. На правой щеке проступает ямочка.
— Первое. — Я загибаю палец. — Сырники каждое воскресенье. Твоего приготовления. Второе: плюшевый Бан Чан переезжает жить к нам и сидит на почётном месте. Третье…
Он не дослушивает. Тихо, счастливо смеясь, перехватывает мою руку и надевает кольцо мне на палец. Оно садится идеально.
А в следующую секунду он притягивает меня к себе и целует так нежно, что у меня подкашиваются ноги.
Он в папином свитере с оленями, с короткими рукавами. Я в маминых колючих носках. Посреди комнаты, у моих родителей дома. Это самый нелепый поцелуй в мире.
И самый лучший.
Его губы тёплые. Он держит моё лицо так же, как у калитки, двумя ладонями. Но теперь я не отворачиваюсь. Я встаю на цыпочки, хватаюсь за его свитер и тяну к себе. Олени мнутся у меня в кулаке.
