Одна забытая ночь (СИ), стр. 41
— Отлично! — Голос взлетает сам, срывается.
— Тоня...
— Но я не собираюсь идти по твоему пути! — кричу я, и голос у меня дрожит, и слёзы капают прямо на свитер. — Это мой собственный путь! Мой и моего ребёнка!
Мне не хватает воздуха, как будто прихожая сжимается вокруг меня: крючки, вешалка, коврик с ромашками, всё давит.
Я резко разворачиваюсь, наспех натягиваю ботинки, не завязывая шнурков, толкаю входную дверь и прямо так, в одном свитере, выбегаю на морозную улицу.
— Тоня! — кричит папа мне вслед.
Я не оборачиваюсь. Если обернусь, увижу их лица. А я не хочу запомнить их такими.
За спиной хлопает дверь.
Мороз бьёт в лицо, как ладонью. Дыхание перехватывает. Мокрые щёки сразу стягивает холодом, будто их намазали клеем. Я бегу к калитке, проваливаясь ботинками в снег. Шнурки хлещут по щиколоткам. Сама не знаю куда. Просто подальше от этого дома, от этой ёлки в мишуре, от запаха пирога, от этого провального Нового года.
Я так его ждала. Новый год дома. Мамин оливье. Папины дурацкие тосты. Близнецы с бенгальскими огнями.
А теперь его не будет. Вообще. Никогда больше не будет так, как было. Я его сломала. Своими двумя словами.
Я плачу навзрыд. Не тихо, как в общаге, в подушку, чтобы не разбудить Злату. А громко, некрасиво, во весь голос. Задыхаюсь от холодного воздуха и собственных рыданий. Пар вырывается изо рта рваными клочьями. Я не могу остановиться. Не могу вдохнуть. Внутри всё ходуном, как будто я сама из стекла и меня трясут.
Позади скрипит снег.
— Стой!
Дэм догоняет меня у самой калитки. Хватает за плечи, разворачивает к себе.
Я вижу его лицо, и всё, что во мне кипело, вдруг находит, куда выплеснуться.
— Так и знала! — кричу я сквозь пелену слёз, колотя его кулаками по груди. — Я так и знала, что всё будет вот так!
Кулаки отскакивают от него, как от стены. Он даже не качается. А я бью и бью, потому что больше некого. Потому что маму не ударишь, папу не ударишь, себя не ударишь, а он здесь. Он стоит и позволяет.
Он не отстраняется. Не пытается отшутиться. Он молча стягивает с себя тёплую куртку и накидывает мне на плечи.
Куртка тяжёлая и ещё хранит изнутри его тепло. Она обволакивает меня, как будто кто-то накрыл одеялом посреди сугроба. И от этого тепла слёзы льются ещё сильнее. Потому что мне холодно не снаружи. Мне холодно внутри, и никакая куртка тут не поможет.
— Что мне теперь делать?! Как я одна с ребёнком?! — продолжаю я кричать на него, будто именно он во всём виноват.
А может, и виноват. Может, если бы не та ночь, не его губы, не его спальня... Я была бы сейчас за столом. Ела бы оливье. Мама гладила бы меня по голове.
Но тогда не было бы горошины.
И от этой мысли мне становится ещё страшнее. Потому что я не хочу, чтобы горошины не было. Ни за что.
— Ты не одна, слышишь? — Он наклоняется, пытается поймать мой взгляд.
Но я отворачиваюсь и шмыгаю носом. Не хочу на него смотреть. Если посмотрю, поверю. А верить нельзя.
— Ты не одна. Я же есть.
Он берёт моё лицо в ладони и смотрит мне в глаза. Ладони горячие, почти обжигают замёрзшие щёки. Большими пальцами он стирает слёзы, а они всё текут и текут, и он стирает снова. Упрямо. Как будто у него в запасе целая вечность.
— Успокойся. У тебя есть я.
А что это значит? Сегодня есть, а завтра? Когда надоест? Когда ребёнок будет орать по ночам, а у него тусовка? Когда я растолстею, подурнею и перестану быть смешной розовой Зефиркой?
— И что? — Я отталкиваю его ладонью в грудь. Он не двигается. — Ты мне кто вообще? Опять ты со своим бредом, Демидов!
Голос у меня срывается на последнем слове. Получается не крик, а писк. Жалкий, как у котёнка под дождём.
Он смотрит на меня. Совсем близко. Глаза тёмные, серьёзные, ни ухмылки, ни ямочки. В них отражается мишура с ёлки, красная и золотая, и моё зарёванное лицо, маленькое, в его огромной куртке.
— Почему бредом, Тонь?
Он не отпускает моё лицо. Ладони всё такие же тёплые.
— Выходи за меня…
Глава 29
Глава 29
Тоня
Воздух вокруг нас, кажется, замерзает и осыпается колючими искрами. Слова Дэма бьют прямо в сердце, вышибая из лёгких кислород. Мой мозг, обычно генерирующий миллион мыслей в секунду, сейчас выдаёт только белый шум.
Но ответить я не успеваю. На крыльце появляется папа. Он хмуро оглядывает нас, застывших у калитки: меня в огромной мужской куртке, Дэма в одной футболке, с красными от мороза ушами, его ладони на моих щеках.
Дэм медленно убирает руки.
— Так, — басит папа, и его голос разносится по всему тихому двору. — Заходите оба. Устроили тут драму на весь посёлок.
Папа переводит взгляд вниз. На мои ноги. Ботинки я так и не зашнуровала, и один слетел, пока я бежала. Я стою одной ногой в снегу, в носке. Носок мокрый насквозь, я только сейчас это чувствую.
— Быстро в дом! Внука мне простудите.
«Внука».
Я слышу это слово отдельно от всего. Как будто папа сказал его не вслух, а положил мне в ладонь. Маленькое, тёплое, круглое.
Не «ошибку». Не «подарок на Новый год». Внука!
Папа разворачивается и уходит в дом, оставив дверь открытой. Мы молча, гуськом возвращаемся в прихожую.
Там тепло, так тепло, что щёки сразу начинают гореть, а пальцы на ногах колет, как будто я наступила на ёжика.
Дэм стоит у вешалки и стучит зубами. Футболка у него белая и тонкая, руки покрыты мурашками, как у ощипанной курицы. Губы синие. Он пытается сделать вид, что ему не холодно, и у него совсем не получается.
Папа уходит в спальню и возвращается со свитером. Тоже зимним, крупной вязки, с огромными смешными красно-белыми оленями на груди, и протягивает его Дэму:
— Надевай. Не хватало ещё, чтобы ты у нас тут воспаление лёгких заработал.
Дэм покорно натягивает свитер. Папа у нас мужчина крепкий, но Дэм шире в плечах и выше, поэтому рукава коротковаты, сантиметров на пять. Выглядит это настолько нелепо, что выглядывающие из детской близнецы начинают в голос ржать, тыча в него пальцами.
Папа строго цыкает на мальчишек, а потом кивает Дэму на дверь:
— Пошли.
Дэм замирает.
— Куда?
— За майонезом сходим. К столу не хватает, — безапелляционно заявляет папа, натягивая шапку.
Дэм бросает на меня один-единственный взгляд, полный обречённости, в котором ясно читается: «Спаси меня». Я прикусываю губу, стаскиваю с себя его куртку и протягиваю ему.
— Ну что ты там застрял? — Папа снова открывает дверь, закидывает с улицы мой потерянный ботинок и кивает Дэму.
Что у мужчин будет за разговор «за майонезом», я даже представлять боюсь. Дверь за ними закрывается. Двое мужчин в почти одинаковых свитерах уходят по снегу за майонезом, который никому не нужен.
Оставшись одна, я медленно стаскиваю ботинок. На кухне тихо звякает посуда. На ватных ногах иду туда. Мама у раковины. Она поворачивается на мои шаги, и её взгляд тут же падает вниз. На мои ноги. Один носок мокрый насквозь. Без единого слова мама подходит, берёт меня за плечи и усаживает на кухонную табуретку. Сама садится на корточки, стягивает с меня ледяной носок и начинает растирать мою закоченевшую ступню тёплыми, мягкими ладонями.
— Беременная, — ворчит она сквозь подступающие слёзы, и её голос дрожит той самой, настоящей маминой интонацией. — Босиком. По снегу. Отшлёпать бы тебя, Тоня, честное слово. Какая же ты бестолковая.
У неё горячие руки. Я смотрю на её макушку. Там, где пробор, видна седина. Раньше её не было. Или я не замечала.
Мама растирает и растирает. А я сижу и не могу вдохнуть.
Потом она, кряхтя, встаёт, уходит в комнату и возвращается с носками. Своими, шерстяными, серыми, колючими. Мама вязала их сама, у неё таких целая коробка. Я их терпеть не могла в детстве. Они кусаются.
Мама надевает их мне, сначала левый, потом правый. Поправляет пятку.
Потом накидывает мне на плечи плед. Клетчатый, с бахромой. Ставит чайник. Звякает кружками. Я сижу, как маленькая девочка, вдыхаю запах запекающегося мяса и всхлипываю.
