Одна забытая ночь (СИ), стр. 35
На столе стоит кружка. А к кружке прислонён снимок моей горошины.
Тот самый, который ему вручила врач.
Дэм выключает плиту, опирается ладонями о столешницу и наклоняется чуть ближе к снимку.
Я перестаю дышать, стою и даже не моргаю.
— Ну ты чего так нас пугаешь?! — вдруг негромко, но абсолютно серьёзно говорит Дэм, обращаясь к чёрно-белому квадратику. — Я понимаю, мамка у тебя капризная и непослушная. Упрямая, как танк. Но ты так больше не делай. Слышишь, оливка?
Пауза.
Сковородка шипит, а я почему-то вздрагиваю.
У него голос, которого я не знаю. Я слышала его разным. Наглым, насмешливым, злым в машине. Ленивым, когда он тянет «Зефи-и-ирка». Растерянным вчера в коридоре роддома.
А этот голос тихий. Ворчливый и мягкий одновременно, как у деда, который ругает внука за разбитую коленку, а сам дует на неё.
— Хотя ты вырос. — Дэм усмехается, тянется к телефону, лежащему рядом, и быстро что-то печатает одним пальцем. — Ты уже не оливка. Сейчас посмотрим, кто ты.
Хмурится в экран.
Я смотрю на его спину. На лопатки под белой футболкой, на взъерошенный затылок, на босые ступни на холодной плитке. И у меня внутри что-то медленно разжимается. Как кулак, который я держала сжатым все эти недели и уже забыла, что он сжат.
Я ведь представляла себе как он узнает. Как поморщится, или испугается, или скажет «и что ты от меня хочешь». Столько раз это прокрутила, что выучила наизусть, как стихотворение к утреннику.
Только такого я не представляла. Ни разу. Чтобы он стоял на своей кухне и разговаривал с ним. Просто так. Когда никто не видит. Когда не надо ничего изображать.
— Вот. Лайм. Ты теперь лайм. Такой большой.
Он подносит телефон к снимку, будто показывает фотографию лайма. Чтобы тот сравнил.
У меня в горле встаёт ком. Я одновременно хочу засмеяться и разреветься, и от этого не получается ни то ни другое. Получается только стоять и держаться за дверной косяк.
— Будь умницей. И о маме тоже надо заботиться. Вот, я ей уже завтрак приготовил. Сырники. Без изюма, вдруг ей от изюма плохо будет, я читал, у некоторых бывает. Сейчас проснётся и покушает.
«Маме».
Он сказал это так просто. Без запинки. Как будто это слово всегда тут лежало, на этой кухне, рядом с солонкой.
Я кладу свободную руку на живот. Под его худи, под мягкой серой тканью, там, где… лайм.
Слышишь? Это папа. Он, оказывается, умеет жарить сырники. Он, оказывается, читал про изюм.
А я и сама не знала.
Стою, прижав ладонь ко рту.
Он сказал «нас».
«Нас пугаешь».
Не «её». Не «меня». Нас. Как будто есть какие-то «мы». Как будто мы уже есть, а я одна об этом не знаю.
Я думала, что всё перевернулось вчера ночью, когда он меня поцеловал. Нет. Перевернулось сейчас. Тихо, без музыки и фейерверков. Просто какой-то парень в домашних штанах рассказывает лайму про сырники.
Вдруг в дверь звонят. Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности.
Громко, на всю квартиру, противно, как будильник в семь утра.
Он сейчас обернётся. Сейчас обернётся и увидит меня в щели, с открытым ртом, в его худи, и поймёт, что я всё слышала. Про лайм. Про маму.
Я лечу обратно в спальню. На цыпочках, но быстро, как балерина, у которой горит пачка. Ныряю под одеяло, натягиваю его до носа, закрываю глаза.
Сплю. Я сплю. Я глубоко сплю и вижу седьмой сон.
Щёлкает замок.
— Где она?!
Злата кричит Злата, которая вообще-то никогда не повышает голос.
— Тише вы! — шипит Дэм, явно пытаясь перегородить им дорогу. — Разорались на весь подъезд.
— И? Что ты с ней сделал?!
А это Катя. Катя, конечно, говорит не «доброе утро», Катя говорит сразу по делу.
— Это не я! То есть я, но вообще не то, что вы там себе нафантазировали своими больными мозгами! — отчаянно отбивается Дэм. — И тише, говорю! Спит она! Врач сказал проследить, ей нужен абсолютный покой!
Топот ног приближается. Дверь спальни распахивается. Я стараюсь дышать глубоко и размеренно, вцепившись пальцами в край одеяла.
— Она реально спит, — шепчет Злата.
Слышу тяжёлый вздох Дэма прямо над ухом.
— У тебя ресницы дрожат, — обречённо констатирует он нормальным голосом, не шёпотом. — Ты не спишь, Зефирка.
Предатель. Я открываю глаза.
— Тонь, скажи им, что ты в норме, — жалобно просит он, потирая переносицу. — Иначе они меня сейчас прямо здесь придушат. А у меня ещё планы на жизнь.
— Я в норме, — хрипловато отзываюсь и привстаю, чтобы сесть. — Всё нормально. Правда.
Злата выдыхает так, будто держала воздух с самого утра.
— Ты почему мне вчера ничего не сказала про больницу? Я сегодня утром от Марка узнала!
Катя прищуривается, оглядывает меня, худи, блёстки на подушке и, кажется, делает какие-то выводы.
— Завтрак готов. — Дэм пятится к двери. — Я только за соком гранатовым. Ты же любишь. Тут недалеко. Тебе еще что-нибудь нужно?
Я мотаю головой. Вот же гад. Понимает, что девочки сейчас устроят мне допрос с пристрастием, и убегает, чтоб ему тоже не досталось.
Он смотрит на меня ещё секунду. Потом на девочек. Потом исчезает. Хлопает входная дверь.
Даже Катя это оценивает.
— Тактичный, — говорит она. — Неожиданно.
Злата садится на край кровати. Катя в кресло.
— Рассказывай, — строго говорит Злата. — Ты написала «я у Дэма, всё нормально». Что значит «нормально», если ты была в больнице?
И я рассказываю.
Про концерт. Про то, как потянуло. Про ступеньки. Про роддом и женщину у стойки регистрации. Про «я отец ребёнка».
Злата бледнеет на глазах. Берёт меня за руку и не отпускает.
— Почему ты не позвонила?
— Было не до того. Было страшно.
— Ты прыгала, — говорит Катя. Не спрашивает, а утверждает. — Ты прыгала на концерте. Беременная. Лисицина, у тебя голова есть?
— Все тоже прыгали!
— Они не беременные!
Катя закрывает лицо ладонями и издаёт протяжный стон.
Потом я рассказываю про сердце. Про то, что на экране уже видно ручки, что оно шевелилось и что врач сказала «активный, в маму». Злата улыбается, и глаза у неё блестят.
— А потом… — Я опускаю глаза на свои пальцы, комкающие одеяло, и чувствую, как вспыхивают щёки. — Мы приехали сюда, и у подъезда он… поцеловал меня.
Визг Златы, наверное, слышат даже соседи снизу.
— Я так и знала! — ликует она.
— Он знал про шиномонтаж! — выпаливаю я главную новость, глядя на Катю расширенными глазами. — Он понял, что я соврала про Степана! И про девушку он тоже соврал, нет у него никакой Кристины!
Катя откидывается на спинку кресла и расплывается в самодовольной кошачьей улыбке.
— Я же сказала ему тогда в кафе, что он непроходимый тугодум. Дошло, значит.
Смотрю на её довольное лицо. Ухмыляющийся смайлик, альтернатива, «Повеселись там как следует»…
— Это ты.
— Что я?
— Это ты его прислала. К общаге. Вчера.
Катя рассматривает свой маникюр.
— Ну, я просто сказала, что билет у тебя есть, а идти не с кем. А дальше он сам. Он большой мальчик.
Я хочу на неё разозлиться. Очень хочу. Но не получается.
И тогда я рассказываю про кухню.
Про снимок у кружки. Про «ну ты чего так нас пугаешь». Про оливку, которая стала лаймом. Про сырники без изюма.
Девочки затихают.
— Я не знаю, что с этим делать, — говорю я наконец.
— В смысле? — Злата замирает.
Я тереблю край худи. Рукав у него длинный, можно намотать на кулак.
— Я столько времени верила, что это невозможно. Что он не такой. Что ему не надо. Что он меняет девушек, как носки, и ребёнок ему вообще не в тему. Я в это так долго верила, что у меня это уже как таблица умножения. А теперь как поверить в обратное?
Злата молчит.
— Ну, с ребёнком я теперь верю. Он его любит, я слышала. А меня? Он же Демидов, — говорю тише. — Он всегда получает, что хочет. А вдруг он просто захотел? Ну, как новую игрушку. Как машину. Поиграет, и надоест.
