Одна забытая ночь (СИ), стр. 34
Я беру её за руку. Тёплую, маленькую. Разворачиваю к подъезду и веду.
— Ой, Зефирка, ну хватит. Все уже давно поняли, что это шиномонтаж у Степана.
Она спотыкается на ровном месте.
— И нет никакого парня. И у меня нет никакой девушки.
Она крепче сжимает мою руку.
— Остаёшься у меня без разговоров. Я должен проследить, как ты выполняешь предписания врача. И вообще, завтра воскресенье, а сейчас уже поздно, и снова будут разборки с тётей Шурой.
Я тяну её к стеклянной двери. Консьерж в окошке поднимает голову от телефона и с интересом смотрит на нас.
Тоня останавливается. Резко, так что я по инерции делаю ещё шаг и оборачиваюсь.
Сейчас начнётся. Сейчас она скажет, что я наглый, что я всё решил за неё, что...
Она смотрит на меня очень серьёзно и требовательно заявляет:
— Бан Чана возьми.
Я смотрю на неё и смеюсь. Громко, на весь двор, так что у консьержа дёргается бровь.
А потом разворачиваюсь и иду к машине за волком.
В лифте она молчит и прижимает к себе игрушку. Носки-единороги у него на шее съехали набок.
Я открываю дверь, включаю свет и пропускаю её вперёд. И вдруг вижу свою квартиру. Не так, как вижу её каждый день. А по-другому, как будто впервые.
Холодный свет заливает прихожую и просторную гостиную, объединённую с кухней. Тёмно-серые стены, чёрная гранитная столешница, минимум деталей. На подоконнике ни одного цветка. На стенах ни одной фотографии. Пусто. Как в шоуруме мебельного магазина, где всё красиво и никто не живёт.
Я никогда этого не замечал. Мне казалось, это стильно.
А сейчас посреди этого всего стоит Тоня. С розовым пучком, с блёстками на скулах, в куртке нараспашку, с волком в обнимку. Яркая, тёплая, неуместная. Как ёлочная игрушка, которую повесили на офисный фикус.
Она оглядывается. Медленно, по кругу.
— Ты здесь живёшь?
— Ну да.
— А где вещи?
— Какие вещи?
— Ну, вещи. Хлам. Кружка с котиком. Магнитики на холодильнике. Носок под диваном.
Я открываю рот и закрываю.
— Носка под диваном у меня нет. Домработница приходит по вторникам.
— Ладно, — говорит Тоня и сажает Бан Чана в кресло у окна. Поправляет ему носки. — Теперь хоть кто-то здесь живёт.
Я иду в спальню, роюсь в шкафу. Всё чёрное, серое и белое. Я как будто одеваюсь в собственную квартиру. Достаю самое мягкое, что есть. Серое худи, растянутое, которое я ношу только дома, когда никто не видит.
— Вот. Переоденься.
Она берёт, прикладывает к себе. Худи ей до колен.
— Это платье.
— Это худи.
— На мне это платье.
Она уходит в ванную. Я слышу, как шумит вода. Стою посреди спальни и не знаю, что делать с руками. Опять. Она выходит. Блёстки так и остались на щеках, не смылись, только размазались. Пучок распущен. Рукава моего худи закатаны трижды и всё равно свисают. Из-под худи торчат голые коленки.
Я смотрю на неё, наверное, слишком долго.
— Ложись.
Откидываю одеяло. Она забирается на мою кровать осторожно, как в холодную воду. Я укрываю её до подбородка.
— Напиши Злате.
— Уже написала. В ванной.
Тоня подозрительно оглядывает огромную двуспальную кровать.
— А ты где будешь спать?
— Здесь. — Я спокойно пожимаю плечами. — Она же большая. Поместимся.
Она приподнимается на локте.
— Я, вообще-то, беременна! — возмущённо вспыхивает она.
— Я, вообще-то, в курсе. — Меня смешит её реакция. — Не знаю, что ты там придумала, но мы собираемся спать.
Щёки под блёстками заливаются краской. Выключаю верхний свет. Остаётся только ночник. Ложусь с краю. Поверх одеяла, в джинсах и футболке. На самый край, так что одна нога почти свисает. Между нами помещается ещё один человек. Или волк.
Лежим в тишине. Где-то внизу проезжает машина, и по потолку проплывает полоска света.
— Капец как быстро бьётся сердце, — тихо говорю я в темноту.
— Угу, — отзывается она.
Снова молчим. Я слышу, как она дышит. Тихо, ровно.
— Ты видел? — шепчет она. — Он вырос.
— Точно. — Я поворачиваю к ней голову.
Её глаза закрыты, ресницы чуть подрагивают. Потом она открывает глаза, словно чувствует, что я на неё смотрю.
— Ты зачем меня поцеловал?
— Потому что мне так захотелось, — честно отвечаю я.
Она медленно закрывает глаза и снова говорит шёпотом. В этот раз ещё тише:
— Ну конечно, ты же Демидов, всегда…
Обрывается на полуслове, но я и так догадываюсь, что она хотела сказать:
«…получаешь то, что хочешь».
Да, это так. Но сейчас я не знаю, чего хочу. Не знаю, зачем поцеловал её. Просто в тот момент я смотрел на её губы, и в груди так сильно сжалось, что я не мог вдохнуть. А когда почувствовал её тёплые губы, отпустило.
Я даже не знаю, почему сейчас пялюсь на неё и улыбаюсь как придурок.
Она спит на боку, лицом ко мне. На чёрной подушке остались блёстки. Россыпью, как будто сюда упала маленькая звезда. Одна косичка выбилась и лежит на щеке. Губы приоткрыты. Ресницы подрагивают, ей что-то снится. Может, Бан Чан. Может, рамен.
У неё курносый нос? Офигеть, не замечал. Маленькая родинка у виска, я её никогда не видел. Брови, которые даже во сне чуть нахмурены, как будто она и там с кем-то спорит.
Сто раз видел её в универе. В коридоре, в столовой, рядом со Златой. Розовое пятно на краю поля зрения. Болтушка. Подружка Кати.
Оказывается, вот ты какая, Зефирка.
Почему я раньше тебя не замечал?
Глава 25
Глава 25
Тоня
Телефон жужжит где-то рядом с головой.
— Злат, ну выруби будильник...
Жужжит снова. Коротко. Несколько раз. Я нащупываю телефон, не открывая глаз, переворачиваю экраном вниз и зарываюсь носом в подушку. И всё вспоминается сразу, разом, как будто на голову вывалили шкаф.
Концерт. Ступеньки. Больница. Звук сердца. Его рука на светофоре. Подъезд. Поцелуй.
Поцелуй!
Натягиваю одеяло до самых глаз и лежу так, не шевелясь. Я в его кровати. В его худи. На его подушке. Всё вокруг его, и я вся в этом, как в коконе. Худи пахнет им, одеяло пахнет им, даже воздух в комнате какой-то демидовский.
В животе что-то трепыхается. Я проверяю: это не горошина, горошине, наверное, рано. Она ещё толкаться не умеет.
Это бабочки. Те самые, про которые пишут в книжках, а я всегда фыркала. Какие бабочки, у меня там гастрит и вчерашняя шаурма. А они есть. Дурацкие, щекотные, целым роем. Наверное, тоже в блёстках.
Трогаю губы кончиками пальцев. Меня никто никогда так не целовал.
Я зажмуриваюсь и улыбаюсь в одеяло. Широко, глупо, до ушей. Ещё минутку. Вот так. Полежать в этом. Пока не начала думать. Потому что как только я начну думать, всё испорчу, я себя знаю.
А он ведь рядом. Он сказал «поместимся». Он лёг на самый край, поверх одеяла, а я заснула и даже не заметила как.
Сейчас я повернусь. И он там. Спит, наверное, с открытым ртом. Сердце стучит так, что слышно в подушке. Капец как быстро.
Я переворачиваюсь на другой бок.
Его нет. Вторая половина кровати пустая. Кладу ладонь на подушку. Холодная. Давно ушёл.
Ну конечно. Сбежал.
Как тогда.
Я лежу и смотрю в потолок. Внутри что-то тихо проваливается, как ступенька в старом подъезде. Ничего. Я уже просыпалась в его кровати одна. Второй раз даже как-то легче.
Почти.
Из-за двери доносится приглушённый шум.
Звякает посуда. Кто-то тихо ругается. Дэм, наверное. Кто ещё может быть в его квартире?
Я сажусь, спускаю ноги на холодный пол, встаю, одёргиваю его худи и на цыпочках крадусь к двери. Как в детстве, когда в новогоднюю ночь подглядывала, кто кладёт подарки под ёлку.
Выглядываю в щель.
Кухня. Дэм стоит у плиты спиной ко мне. На нём серые спортивные штаны и простая белая футболка. Он переворачивает что-то на сковородке деревянной лопаткой. По запаху напоминает сырники. Да ладно?! Не может быть! Демидов умеет жарить сырники?
