Одна забытая ночь (СИ), стр. 28
Дэм, кажется, тоже не верит. Он моргает. Медленно, один раз, будто у него в голове подгружается страница. А потом очень быстро кивает, пока я не передумала.
— В семь заеду. Оденься удобно.
Окно поднимается, машина трогается, и я остаюсь у крыльца общаги одна. С открытым ртом и ощущением, что меня только что обыграли в игру, правил которой я не знала.
«Оденься удобно».
Это что вообще значит?
Я захожу в общагу, и только на лестнице между вторым и третьим этажами до меня окончательно доходит масштаб катастрофы.
Какая же я глупая. Глупая, глупая, глупая.
Надо было выдержать паузу. Сказать «я подумаю». Поломаться хотя бы для приличия, ради моей несчастной гордости, которая и так уже где-то в районе плинтуса.
Я влетаю в сорок вторую, как ураган. Злата сидит на кровати с ноутбуком и поднимает на меня глаза. А я уже скидываю пуховик и тараторю:
— Он позвал меня «куда-нибудь». Вечером. В семь. Я сказала «давай». Я даже не подумала, Злата, оно само сказалось, понимаешь? Само! А он сказал «оденься удобно» и уехал. Что значит «удобно»? Мы идём в поход? Копать картошку? В декабре?
Злата молчит и улыбается.
Вот этой своей улыбкой. Тихой, понимающей, как у мудрой бабушки на скамейке, которая всё про тебя знает и ждёт, когда ты сама дойдёшь.
— Не надо так на меня смотреть.
— Я ничего не говорю.
— Ты очень громко ничего не говоришь!
Я распахиваю шкаф. Мне хочется быть красивой. Вот прямо до зуда. Платье, каблуки, чтобы он открыл дверь машины и подавился своим «удобно». Но сказано «удобно», а он не тот человек, который говорит просто так. Вдруг там правда картошка.
На кровати растёт гора. Джинсы. Другие джинсы. Платье, которое теперь сидит на мне как-то не так, потому что живот уже немного есть, хотя официально его ещё нет. Свитер с оленем. Нет, только не олень.
Через сорок минут я стою перед зеркалом в любимом худи, мягком, как облако, с подводкой на глазах, которую нарисовала с третьей попытки, и аккуратным розовым пучком на макушке.
Удобно. Но с подводкой. Пусть знает.
— Ну? — Я поворачиваюсь к Злате.
Она смотрит долго и серьёзно.
— Идеально. Он умрёт.
— Мне не надо, чтобы он умер. Мне надо, чтобы он... — Я замолкаю, потому что не знаю, чем закончить. — Неважно.
Злата снова улыбается. Я кидаю в неё подушкой.
Он приезжает ровно в семь. Я вижу из окна, как машина останавливается у крыльца, и смотрю на телефон: 19:00. Не 19:01. Кто так делает? Пунктуальность у мажора — это вообще законно?
Я хватаю пуховик и сбегаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Сажусь, аккуратно, как воспитанный человек, закрываю дверь и сразу замечаю.
На зеркале рядом с моим фламинго всё ещё Варькин единорог. Я думала, он его отклеил.
Дэм смотрит в зеркало заднего вида так сосредоточенно, будто выезжает с парковки космодрома.
— Куда едем? — спрашиваю я, пристёгивая ремень.
Дэм выруливает со двора.
— Хотел на каток, — мрачно говорит он. — Но тебе нельзя падать. Я читал, пока ты спускалась.
Он читал.
Я отворачиваюсь к окну, потому что лицо у меня сейчас делает что-то, на что я не давала разрешения. Он читал. Про меня. Ну, не про меня, про беременных. Но всё равно.
— Поэтому мы едем в торговый центр, — резюмирует он, перестраиваясь в левый ряд. — Там не скользко.
Торговый центр гудит, сияет новогодними гирляндами и оглушает праздничной музыкой. Мы идём по широкой галерее, и я то и дело ловлю себя на том, что иду слишком близко к нему. Дэм держит руки в карманах куртки и иногда смотрит на меня сбоку, когда думает, что я не вижу. Я вижу. Я всё вижу, у меня боковое зрение, как у хамелеона.
Возле эскалатора мы проходим мимо яркого островка с носками. И тут я залипаю. Стена носков от пола до потолка. Носки с котиками, с авокадо, с акулами, с надписью «Не трогай меня до кофе», с пельменями, с динозаврами в коронах. Я стою перед этой стеной, как перед иконостасом. Дэм молча обходит меня, тянется куда-то наверх, снимает пару и протягивает мне. Огурцы. Зелёные пупырчатые огурчики на белом фоне. Некоторые в солнечных очках.
Я смотрю на огурцы. Потом на него. Потом снова на огурцы.
И начинаю хохотать. До слёз, до того, что приходится держаться за стойку с носками, и продавщица смотрит на меня с тревогой.
У Дэма абсолютно каменное лицо.
— Тематические.
Я сгибаюсь пополам.
— Ты... ты помнишь... огурец с мороженым...
— Я такое не забуду. Это травма.
Пока он расплачивается, я быстро выхватываю с соседнего стенда другую пару, с единорогами, танцующими на радуге.
— А это тебе. — Я кладу их перед продавщицей. — К твоей печати на лбу. Чтобы образ был завершённым.
— Нет.
— Да.
— Я не буду это носить.
— Будешь. Они к единорогу на зеркале подходят.
Он вздыхает так, будто его ведут на казнь, и забирает носки. Засовывает в карман куртки. Подальше от людских глаз.
Но забирает.
У витрины магазина аксессуаров я резко останавливаюсь возле вертушки с заколками и прядями.
Я смотрю на неё, и в голове вдруг отчётливо звучит детский шёпот. Обед у его родителей, когда я сидела под столом, а Варя сопела рядом, держала меня за палец и просила такие же волосы, как у феечки. А я сказала, что что-нибудь придумаю.
И забыла. Вот честно. Совсем.
— Ты чего? — Дэм заглядывает мне через плечо.
— Варя. Помнишь, под столом... Ну, ты не помнишь, тебя там не было. Она попросила такие же волосы, как у меня. А я пообещала.
Он молчит. Я чувствую, как он смотрит на меня, но не поворачиваюсь. Снимаю прядь, подношу к своему пучку. Чуть светлее. Беру другую. Чуть темнее. Третья подходит идеально.
— Вот эту. И вот эту, чтобы две. С двух сторон. Как у феечки.
Дэм смотрит на пакетики у меня в руке.
— А Алла нас не убьёт?
— Это не краска. Это магия. Феечка обещала.
Он смотрит на меня с такой тихой, непривычной теплотой, что мне становится жарко. Затем протягивает руку, чтобы взять у меня заколки с прядями, но я не отдаю.
— Я оплачу, — говорит он.
— Я сама, это мой подарок! И платить мне, — настаиваю я.
Он просто пожимает плечами, пропуская меня вперёд.
Мы выходим из магазина, я уже думаю, чем бы ещё заняться, и натыкаюсь глазами на огромный стеклянный автомат с краном, доверху набитый плюшевыми игрушками. А прямо у стекла, прижавшись пухлой мордочкой к прозрачному пластику, лежит волчонок. Серый, пушистый, с огромными глазами и крошечным хвостиком.
Ну прям очень похож на плюшевого волчонка Бан Чана.
Я хватаю Дэма за рукав и тычу пальцем в стекло.
— Мне нужен он.
Дэм скептически окидывает взглядом автомат.
— Волк?
— Это Бан Чан!
— Волк Банчан? — Он приподнимает бровь.
— Не задавай глупых вопросов, Демидов, просто достань его! — Я прижимаю руки к груди, глядя на игрушку умоляющим взглядом.
Он вздыхает и идёт менять деньги на жетоны.
Первая попытка: лапа крана плавно опускается, хватает Бан Чана за ухо, нежно гладит его и уезжает пустой.
Вторая: мимо.
Третья: лапа поднимает волка на сантиметр и роняет, как будто дразнится.
— Этот кран подкручен, — цедит Дэм сквозь зубы. — Это мошенничество.
Он идёт разменивать ещё. Когда он возвращается, рядом с автоматом уже стоит мальчик. Лет восьми, в шапке с помпоном, с рожком мороженого. Смотрит на кран с видом эксперта, которого позвали на консилиум.
Дэм опускает жетон. Двигает рычаг.
— Ты рано жмёшь, — невозмутимо сообщает мальчик.
Дэм бросает на него уничтожающий взгляд.
— Сам знаю.
— Не знаешь. — Мальчик лижет мороженое.
Дэм снова промахивается.
— Целься в голову, а не в пузо, — продолжает наставлять «эксперт» с мороженым. — У него центр тяжести внизу. И этот кран слабый, надо кнопку два раза нажимать, чтобы он сжался сильнее. Учи матчасть, дядя.
Дэм медленно поворачивается к нему. Мальчик выдерживает взгляд и снова облизывает мороженое. Это человек, которого невозможно напугать.
