Одна забытая ночь (СИ), стр. 27
Варя вдруг замечает горку. Ледяную, длинную, где дети катаются и визжат, и у неё мгновенно загораются глаза. Она тут же тянет меня за рукав со всей своей четырёхлетней силой.
— Иля, горка, ну пажа-аста! — ноет она.
Я смотрю в её умоляющие глаза и сразу сдаюсь.
— Ну давай один разочек, — говорю я, делая шаг к горке.
— Нет. — Голос Тони звучит мягко, но так твёрдо и безапелляционно, что мы оба послушно замираем. Она приседает перед Варей и поправляет ей съехавший шарф. — Мама сказала: никаких горок. Ты только поправилась.
— Ну феечка, ну разреши? — Варя пускает в ход тяжёлую артиллерию: хлопает ресницами и смотрит на Тоню самым жалобным взглядом в мире.
— Феечка не разрешает. Волшебство на горки с соплями не действует. — Тоня улыбается, но стоит на своём.
Варя дуется, выпятив нижнюю губу, ровно три секунды, а потом переключается на светящуюся музыкальную карусель неподалёку. Я смотрю на Тоню, которая отряхивает снег с колен и поправляет шапку. Строгая. Кто бы мог подумать. Она не пытается понравиться ребёнку любой ценой, не идёт на поводу, не заискивает. У неё есть внутренний стержень, который я только начинаю замечать за всей её смешной суетой и розовыми волосами.
Чтобы отвлечь Варю от горки, мы идём в конец аллеи. Там несколько деревьев с кормушками, толкутся голуби, а на ветках прыгают синицы. Я покупаю в ларьке пакетик семечек и отдаю Варе. Она уходит к кормушкам с таким лицом, будто ей поручили накормить весь мир. Сыплет семечки, разговаривает с голубями, объясняет им что-то строгим голосом. Кажется, тоже про горку.
Мы с Тоней остаёмся сидеть на деревянной скамейке и наблюдаем за ней издалека. Мелкая поворачивается, смеётся, машет нам. Тоня улыбается и машет ей в ответ. А затем вдруг серьёзно спрашивает:
— А что у тебя с Кристиной?
Неожиданно…
Я поворачиваю к ней голову. Она продолжает смотреть на Варю и голубей.
— Ничего, — без заминки отвечаю я. Потому что это правда. Даже думать не надо. — А почему ты спрашиваешь?
— Она мне написала.
— Что написала?
— «Ты та розовая из боулинга? Нам надо поговорить», — противным голосом цитирует Тоня, вытягивая гласные. Потом начинает тараторить: — Мне не о чем с ней говорить. Я не отвечаю. И я не ревную, не подумай. К чему мне ревновать? Мы же никто друг другу. Просто странно. Пишет какая-то девица в час ночи, мне что, делать нечего? Просто спрашиваю. Просто…
Она замолкает. Отпивает свой несладкий чай и морщится, потому что он, наверное, уже остыл.
Я слушаю эту пулемётную очередь из слов, и до меня не сразу доходит суть разговора.
Она ревнует, что ли?
Да нет! Зачем Зефирке меня ревновать.
Но мне почему-то хочется улыбаться, как идиоту. Широко, во весь рот, чтобы щёки заболели. Я едва сдерживаю улыбку, с силой прикусывая щёку изнутри. Держу серьёзное лицо.
Но не держится. Уголок рта ползёт вверх.
Тоня поворачивается, видит. И глаза у неё сразу становятся узкими, как у кошки, которой наступили на хвост.
— Что смешного?
— Ничего.
— Ты улыбаешься.
— У меня на лбу единорог. Я теперь всегда улыбаюсь. Это побочное действие.
Она фыркает и отворачивается.
— Хочешь, я с ней поговорю? — мягко спрашиваю я.
— Нет, — отрезает Тоня, вздёрнув подбородок. — Сама разберусь. Если захочу. И вообще, она была в боулинге. Слышала твоё это «ей нельзя». У неё телефон в руках был, может, наснимала там что-то, нафантазировала.
В этот момент Варя роняет варежку в глубокий снег, наклоняется за ней, и у неё развязывается шарф. Тоня тут же срывается с места.
— Ой. Сейчас.
Она уходит к Варе, а я остаюсь один на скамейке. С холодным шоколадом и единорогом.
И тут из-за поворота аллеи вылетает Сахар. Его тащит на поводке собака. Я говорю «собака», потому что это, видимо, собака. Размером с варежку, в красном комбинезоне с капюшоном и ушками. Она перебирает лапками с бешеной скоростью, а Сахар, огромный, в объёмном пуховике, как медведь, несётся следом и пытается на неё не наступить.
— Принцесса! Принцесса, стоять! Я сказал, стоять!
Принцесса не стоит. Она равняется со мной. Тормозит. Смотрит на меня. И начинает облаивать так, будто я убил всю её семью. Тонким, пронзительным голоском. Шерсть дыбом, насколько дыбом может стоять шерсть под комбинезоном.
— Здорово, отец, — пыхтит Сахар, плюхаясь на скамейку рядом со мной и пытаясь удержать натянутый струной поводок.
— Это что за недоразумение? — киваю я на собаку, которая уже хрипло лает исключительно на мои ботинки.
— Это Принцесса, — мрачно сообщает Сахар. — Соседка уехала, мама в командировке. А это исчадие ада гуляет только в комбинезоне и только в этом парке. Я, Дэм, взрослый мужик. У меня разряд по боксу. А сейчас у меня в кармане гигиенические пакетики и печенье в виде косточек. Позорище.
Принцесса тем временем замечает Варю и Тоню. Мгновенно перестаёт лаять, будто её выключили, и рвётся с поводка к ним, виляя хвостом так, что её саму мотает из стороны в сторону.
Варя визжит от восторга. Тоня издалека машет Сахару. Сахар машет в ответ. Потом поворачивается ко мне, и его взгляд фокусируется на моём лбу. Он долго, очень долго молчит, разглядывая блестящую наклейку.
— Даже спрашивать не буду, — наконец выдаёт он.
— Правильно.
Он отпускает Принцессу с поводка. Она скачет вокруг Вари, а Тоня присаживается и чешет её за ушком прямо через капюшон. Варя смеётся. Тоня смеётся. Звёздочка у неё на щеке блестит на солнце.
Мы смотрим на них. Молча.
— Слушай, — говорит Сахар.
Он не шутит. Я это слышу сразу. У Сахара есть два голоса: обычный и вот этот, который бывает раз в год.
— Вы гуляете вместе. С ребёнком. Ты ей хурму возишь по ночам. А вы ни друзья, ни пара. Ни то ни сё. Ты даже не помнишь, как вы этого ребёнка сделали, Дэм. — Он кивает в сторону Тони. — Может, пора сводить её на нормальное свидание? Чтобы хоть что-то было. Что ты запомнишь.
Внутри у меня что-то больно дёргается. Я защищаюсь привычным способом:
— Это не твоё дело, Сахар.
— Ну да. — Он горько усмехается, поднимаясь со скамейки. — Ничьё. Даже не твоё, как я погляжу. Ладно, разберёшься. А мне пора эту мелочь домой тащить.
Он подзывает Принцессу, та с явным сожалением бросает Варю и мчится к нему. Сахар цепляет её на поводок, кивает мне и уходит. Принцесса тянет его к выходу, а напоследок оборачивается и тявкает в мою сторону. Персонально.
Мою мелочь тоже пора домой везти. Варя с неохотой принимает новость о том, что уже пора. Дуется и быстро идёт впереди нас к выходу из парка.
Отвозим Варю. Алла стоит на крыльце и смотрит на часы, тонкие, золотые. Но ничего не говорит про то, что мы гуляли целых два часа.
Варя обнимает Тоню на прощание. Потом тянет её за рукав вниз, к себе, и шепчет что-то на ухо. Долго, сосредоточенно, прикрыв рот ладошкой, как делают дети, когда секрет очень важный.
Тоня краснеет. Сразу, вся, до корней розовых волос.
Я не слышу, что говорит Варя. Сколько ни прислушиваюсь.
— Что она тебе сказала? — спрашиваю я Тоню в машине.
— Это наш секрет. С феечкой.
Она улыбается и отворачивается к окну.
Я везу её к общаге. На светофоре наконец отлепляю единорога со лба. Кожа под ним чешется. Держу наклейку на пальце и не знаю, куда её деть. Выкинуть нельзя, волшебство уйдёт. Приклеиваю на зеркало, рядом с фламинго. Теперь у меня в машине зоопарк.
Паркуюсь у общаги. Тоня берётся за ручку двери.
— Тонь, — зову я, прежде чем она успевает её открыть.
Она оборачивается, вопросительно глядя на меня.
— Давай вечером сходим куда-нибудь?
Глава 21
Глава 21
Тоня
— Давай.
Слово вылетает раньше, чем я успеваю его поймать. Как воробей в открытую форточку: только что сидел на подоконнике, и вот его уже нет.
Я слышу свой голос и не верю. Кто это сказал? Я? Женщина с принципами, обидой и планом держаться от Демидова подальше?
