Одна забытая ночь (СИ), стр. 25

Гусь на Златиной подушке продолжает осуждать.

— Не смотри так, — говорю я ему. — Это ради ребёнка.

Через восемнадцать минут я спускаюсь вниз. На мне пижама с ленивцами, огромный пуховик до колен и зимние ботинки на босу ногу. Я снова выхожу к нему в чём попало. Видимо, это у нас традиция. У других людей ужин при свечах, а у нас я в пижаме.

На первом этаже царит полумрак. Общагу давно закрыли на ночь. Вахтёрша, тётя Шура, сидит в своей будке перед маленьким телевизором. Там идёт какой-то сериал, где все плачут и стоят в больничных коридорах. Тётя Шура вроде спит, подперев щёку, очки съехали на кончик носа.

Я задерживаю дыхание и на цыпочках крадусь к входной двери, надеясь проскользнуть мимо, как ниндзя. Шаг. Ещё шаг. Дверь уже близко. Ещё немного… Но старый паркет скрипит.

Один глаз вахтёрши угрожающе открывается.

— Куда намылилась, Лисицина? — хрипло спрашивает она, не меняя позы.

— Тёть Шур, мне в аптеку! — Я хватаюсь за живот, делая максимально страдальческое лицо. Врать у меня всегда получалось так себе, но сейчас я действительно выгляжу помятой. — Очень плохо. Прямо критически. Я на пять минут!

— Прямо критически, — повторяет вахтёрша и смотрит на ленивцев, которые выглядывают из-под куртки. — В пижаме в аптеку.

— Это… удобная пижама. Походная.

Второй глаз открывается.

— Аптека у неё. Знаю я ваши ночные аптеки. Десять минут, Лисицина. Засекаю. Потом закрываю засов, и будешь спать на коврике до утра.

— Спасибо, тёть Шур, вы лучшая!

Я толкаю тяжёлую дверь и вываливаюсь на крыльцо. Морозный ночной воздух бьёт по лицу. Снег, который днём превратился в кашу, сейчас схватился хрустящей коркой. Прямо у крыльца, традиционно закинув правое колесо на бордюр, стоит чёрный внедорожник Дэма.

Сам Дэм стоит у капота. В распахнутой куртке, без шапки. В руках у него два огромных бумажных пакета из круглосуточного супермаркета, набитых так, что они вот-вот порвутся.

Я подхожу ближе, проваливаясь расшнурованными ботинками в снег.

— Ты что, ограбил продуктовую базу? — спрашиваю я, глядя на масштаб катастрофы.

— Почти. — Он улыбается. — Поднять к тебе в комнату?

— Ага, щас! Там тётя Шура, она тебя не пропустит.

— Тогда садись в машину, холодно.

Я забираюсь в тёплый салон. Дэм садится за руль, ставит один пакет себе на колени, второй на подлокотник между нами. В машине работает печка, тепло приятно обволакивает замёрзшие голые лодыжки.

— Я не знал, что конкретно тебе надо, — говорит Дэм, включая свет в салоне, и начинает методично выставлять на приборную панель стеклянные банки. — Поэтому взял всё.

Банка огурцов с укропом. Банка маринованных корнишонов. Банка бочковых. Банка с какими-то крошечными патиссонами.

— А мороженое… — Он лезет во второй пакет. — Шоколадный пломбир, шоколадное с крошкой, шоколадное с карамелью. И ванильное на всякий случай. Если ты вдруг передумаешь.

Я смотрю на эти пакеты. На корнишоны. На ванильное. Представляю, как Илья Демидов в час ночи стоит перед полкой с огурцами в круглосуточном и сосредоточенно читает этикетки. Сравнивает. Хмурится. Берёт всё.

И начинаю смеяться, по-настоящему, до слёз, до хрюка в конце, от которого мне становится ещё смешнее. Я сгибаюсь над пакетом с мороженым и не могу остановиться.

Дэм замирает с ведёрком ванильного в руках. Смотрит на меня так, будто я вдруг заговорила на латыни.

— Что смешного, Тонь? Я половину полок снёс в круглосуточном на проспекте.

— Ничего. — Я вытираю выступившую от смеха слезинку. — Давай бочковые. И шоколадное с крошкой.

Он послушно открывает банку, с характерным хлопком срывая вакуумную крышку. Запах чеснока и укропа мгновенно заполняет салон. Дэм заметно морщится, но протягивает банку мне. Следом выдаёт пластиковую ложку и открытое мороженое.

Я ныряю пальцами в холодный рассол, вытаскиваю пупырчатый огурец. Откусываю. Хруст на весь салон. Жую, жмурясь от непередаваемого гастрономического экстаза. Зачерпываю ложкой шоколадное мороженое и отправляю следом.

Дэм смотрит на меня с неприкрытым, первобытным ужасом.

— Ты реально ешь это вместе? — Его голос звучит так, будто он наблюдает за поеданием сырой печени.

— Это божественно, — мычу я с набитым ртом. — Будешь?

— Нет, Зефирка… Нет.

— Попробуй! — Я сую ему огурец и ложку мороженого. — Это ради ребёнка. Ты сказал, что хочешь помогать.

Он смотрит на огурец. На меня. Потом обречённо вздыхает, наклоняется и осторожно откусывает кусочек огурца. Медленно жуёт. Я тут же сую ему ложку с мороженым. Он берёт всё это разом.

Господи, его лицо!

Сначала оно просто серьёзное. Потом брови медленно ползут вверх. Потом вниз. Потом левый глаз немного прищуривается, а правый нет. Челюсть двигается всё медленнее. Кажется, он проходит все стадии принятия неизбежного прямо у меня на глазах.

— Ну как? — с надеждой спрашиваю я.

— Нормально, — сипло выдавливает он. — Если не жевать. И не дышать. И желательно вообще не иметь вкусовых рецепторов.

Он молча дожёвывает. Глотает. Смотрит в лобовое стекло.

Я снова смеюсь. Пока я расправляюсь со вторым огурцом, мой взгляд цепляется за зеркало заднего вида. На тонкой чёрной нитке болтается маленький пластиковый розовый фламинго. Тот самый. Мой. Я видела его на фотографии, но вживую это ощущается иначе. Он висит прямо у Дэма перед глазами, покачиваясь в такт вибрации двигателя.

Я перестаю жевать. Ничего не говорю, но смотрю на эту дурацкую пластиковую птицу на секунду дольше, чем стоило бы. Дэм делает вид, что не замечает моего взгляда. Он крутит в руках зажигалку, щёлкая металлической крышечкой.

И тут я понимаю ещё кое-что. В салоне не пахнет табаком. Совсем. Пахнет кожей, печкой, немного его парфюмом и очень сильно рассолом. Но нет того въедливого, горького запаха сигарет, который всегда тянулся за ним шлейфом. Он не курил в машине. И от него самого не пахнет.

Я не спрашиваю почему. Просто ставлю галочку в уме, и эта галочка почему-то заставляет моё сердце забиться чуть чаще.

— Какая горошина? — вдруг спрашивает Дэм, нарушая тишину. Зажигалка в его пальцах щёлкает и замирает.

Я давлюсь мороженым.

— Что?

— Ты написала: «Это горошине нужно». Какая горошина?

Ах да. Я же ему не говорила. Я никому не говорила, кроме девчонок. Это моё, личное, глупое.

— Ну… это… — Я откладываю ложку. Вытираю пальцы о пижаму. Ленивцы не возражают. — Подожди.

Достаю телефон из кармана куртки, нахожу тот самый чёрно-белый снимок УЗИ. Сфоткала для себя в первый же день.

Поворачиваю к нему экран.

— Вот. Горошина.

Он берёт телефон в руки осторожно, как будто тот может рассыпаться. Смотрит и молчит.

Долго.

Я смотрю на него, а не на снимок.

Он не улыбается. Не хмурится. Его лицо становится каким-то… открытым. Как будто кто-то снял с него все слои: мажора, шута, наглого придурка с вечеринок. И остался кто-то, кого я не знаю. Совсем молодой. Растерянный. Очень тихий.

Он проводит большим пальцем по экрану рядом с пятнышком, не касаясь его.

— Оливка, — говорит он едва слышно.

— Какая оливка?

Он моргает. Будто вернулся откуда-то.

— Неважно.

Я хочу спросить ещё, но не спрашиваю. Потому что у меня в горле ком размером с горошину. С две горошины. С целую банку.

Не смей, Лисицина. Держи оборону. Ты крепость. Помнишь? Но крепость, к сожалению, сделана из мороженого. А в машине очень тепло.

Он отдаёт мне телефон, я тоже смотрю на нашу горошину и улыбаюсь. Затем блокирую экран и убираю телефон в карман куртки.

— Варе лучше, — говорит он, прочищая горло. — Температуры нет. Она передавала тебе, что у неё новые наклейки.

— Какие?

— Понятия не имею. Но, судя по голосу, очень важные.

— Это важно, — серьёзно киваю я. — Наклейки — это всегда важно.

— Может, в субботу погуляем в парке? Если погода нормальная будет.

— Давай.

Замираю. Он тоже. Мы смотрим друг на друга, и я вижу, что он удивлён не меньше меня. Я так сразу согласилась, даже на секунду не задумалась. Всё, моя крепость окончательно поплыла.