Одна забытая ночь (СИ), стр. 24
Стою, смотрю. Холодильник гудит мне в лицо, как бы спрашивая: ну и?
Меня прошибает странная мысль: здесь должна быть нормальная еда. Суп там, не знаю. Фрукты. То, что едят нормальные люди.
С силой захлопываю дверцу и падаю на высокий барный стул. Достаю телефон. Вбиваю в поисковик: «9 недель беременности».
Интернет тут же вываливает на меня тонны информации.
Через сорок минут я знаю про плаценту больше, чем хотел бы знать за всю жизнь. Знаю, что у него, у этого ребёнка, уже есть пальцы. Пальцы, блин. Знаю, что у него бьётся сердце, сто шестьдесят ударов в минуту. Тоня говорила, будто куда-то опаздывает. Теперь я понимаю, о чём она.
Потом нахожу статью, где плод каждую неделю сравнивают с каким-нибудь фруктом. Листаю. Шестая неделя: зёрнышко граната. Седьмая: черника. Девятая…
«Ваш малыш размером с оливку».
С оливку!
Я медленно поднимаю голову. Смотрю на белый фасад холодильника. Встаю, подхожу, открываю дверцу и достаю ту самую банку. Ставлю её на гранитную столешницу. Откручиваю крышку, лезу пальцами в холодный рассол и вытаскиваю одну зелёную оливку. Кладу её на сухую бумажную салфетку.
Сажусь обратно и смотрю на неё. Она крошечная, сморщенная, с кусочком красного перца внутри. Я пялюсь на этот кусок еды минут десять. В голове не укладывается. Вот это ребёнок? У него уже бьётся сердце и есть пальцы?! Охренеть просто!
Смех рвётся наружу, истеричный и тихий. Это так нелепо и одновременно так пробирает до костей, что я не знаю, что с этим делать. В конце концов я просто забрасываю оливку в рот и жую. Жую. И понимаю, что это было как-то… неправильно. Как будто я только что съел символ. Отличный ты отец, Демидов. Первый вечер, и уже сожрал ребёнка.
Закрываю банку и убираю её в самый дальний угол. На всякий случай.
Возвращаюсь к телефону. Теперь читаю, что беременным нельзя.
Кофе. Ну, это я видел, она сегодня сама давилась ромашкой.
Так, дальше… Сырая рыба, суши. Пометка в голове: никаких суши. Хотя я её ни разу не звал на суши. Я её вообще никуда не звал. Ладно, пометка всё равно.
Поднимать тяжести. Я вспоминаю, как она рвалась таскать шары в боулинге, и мне становится жарко.
Алкоголь. Ясно.
Горячие ванны. Ясно.
«Избегать стресса».
Я смотрю на эту строчку долго. Дольше, чем на оливку.
Стресс...
Стресс — это я. Я устроил ей ужин с семьёй, с мачехой, которая сказала про неё то, что сказала. Я устроил разговор с отцом за её спиной. Я ору. Я ставлю условия. Я, блин, ходячий пункт из этого списка.
Откладываю телефон экраном вниз. Потом опять беру.
Ищу клинику. Платную, нормальную, где нет никаких бабушек, никакой живой очереди и кабинет номер семь существует. Нахожу. Отзывы хорошие, врачи с умными лицами, запись онлайн.
Открываю чат с Зефиркой. Последнее сообщение там моё, вчерашнее. Фотка фламинго на зеркале в машине. Её фламинго… Прочитано. Без ответа.
Ну и ладно.
Печатаю:
«Давай я запишу тебя в нормальную клинику. Без очереди, я оплачу».
Палец уже над «отправить».
Смотрю на «я оплачу». И вижу её лицо. Как она сказала, что ей ничего от меня не нужно.
Стираю. Буква за буквой.
Телефон звонит прямо у меня в руке, и я его чуть не роняю. Отец.
Отвечаю. В трубке шуршание, сопение, а потом голос Вареника. Нос всё ещё заложен.
— Иля, привет. А феечка придёт?
— Придёт, Вареник. Как только ты совсем поправишься.
— Ты ей сказал?
— Сказал.
— А она что?
Я вспоминаю: «Ладно. Посмотрим». Ну, это почти да. У Тони «посмотрим» — это почти да. Наверное. Я на это надеюсь.
— Она сказала, что ей надо закончить важные феечные дела. А потом обязательно.
— Хорошо. — Варя довольно сопит. — Скажи ей, что у меня есть новые наклейки.
— Скажу. Только ты давай лечись там.
Отец забирает трубку, говорит что-то ещё про выходные. Я слушаю вполуха и думаю, что надо будет купить для феечки ещё каких-нибудь наклеек. Ну так. На всякий случай.
Потом снова заказываю доставку на ужин, ем на автомате, перечитываю ещё статьи про беременных. Думаю, пригодится.
От переизбытка инфы не могу уснуть. Лежу на кровати, закинув руки за голову, и смотрю в потолок. На потолке ничего интересного. Я его сам выбирал: белый, матовый. Скучный, как инструкция. Но я смотрю.
Раз за разом я прокручиваю в голове сегодняшний разговор в кафе. Её растерянный взгляд. То, как она пыталась держать оборону, но улыбка всё равно пробивалась. Как она мешала чай. Как рвала салфетку на мелкие кусочки. Как подалась вперёд, когда я сказал, что Варя болеет, чуть не легла на стол, и лицо у неё было такое настоящее. Без брони. Без шипов.
И как она улыбнулась на «тётю». Быстро, коротко, тут же спрятала улыбку в стакан. Но я видел.
Я переворачиваюсь на бок. Потом на спину. Потом на другой бок. Одеяло сбивается в ком. Почему-то вспоминается, что я сказал ей тогда, когда всё полетело к чертям. «Мы не любим друг друга, но я хочу быть рядом с ребёнком».
Нормальная фраза была. Честная. Правильная.
Сейчас она звучит у меня в голове как-то не так. Я понимаю, люди разводятся и живут раздельно. И ребёнок то у одного родителя, то у другого. Но мы ведь даже не были женаты, даже не встречались. Всего одна забытая ночь, и мы уже родители. И как это будет вообще?
Экран телефона на тумбочке вспыхивает белым светом, и аппарат коротко вибрирует. Я протягиваю руку не глядя, жду, что это Сахар со своими мемами или Крис с претензиями. Но на заблокированном экране светится одно слово: Зефирка.
Я подскакиваю так, что одеяло улетает на пол. Смахиваю блокировку.
«Ты сказал писать, если что-то нужно. Это не мне нужно. Это горошине. Ей нужен солёный огурец. И шоколадное мороженое. Вместе. Прямо сейчас».
Я тупо смотрю на светящиеся буквы. Читаю один раз. Второй.
Огурец. Мороженое. Вместе. В час ночи.
Ладно. С этим я разберусь.
Но какая, к чёрту, горошина?
Глава 19
Глава 19
Тоня
Некоторые вещи категорически нельзя делать в час ночи: есть и писать Демидову. Я сделала обе. Ну, почти. До еды пока не дошло.
Лежу в темноте, держу телефон над лицом и смотрю на две синие галочки. Прочитано. Прочитано, господи. Он не спит. Он прочитал. Прямо сейчас, в эту секунду, Илья Демидов читает, что моей горошине нужен солёный огурец с шоколадным мороженым.
Я хочу удалить это сообщение. У себя, у него, у всего человечества. Хочу, чтобы где-то была кнопка «отменить последние пятнадцать минут жизни».
Как я вообще до этого дошла?
Примерно полчаса назад мне приснился огурец. Не просто огурец, а идеальный, хрустящий, покрытый пупырышками солёный огурец, плавающий в мутном рассоле с укропом и чесноком. Я проснулась от того, что рот наполнился слюной, а желудок свернулся в требовательный узел. Потом к огурцу присоединилось мороженое. Шоколадное. И они вдвоём устроили у меня в голове митинг.
Магазин возле общаги закрывается в десять. Злата ночует у Марка. Её кровать напротив пустая и аккуратно заправленная, с плюшевым гусем на подушке. Гусь смотрит на меня осуждающе.
А в голове крутится его голос: «Если что-то нужно, звони мне. В любое время».
В любое время. Он сам сказал. Час ночи — это тоже время. Формально.
Я не звонила. Я написала. Это разные вещи. Звонить — это отчаяние, а написать — это… это гормоны. Это горошина. Это вообще не я. Я спала. Меня взломали.
Телефон вибрирует прямо у меня в руке, и я роняю его себе на нос.
— Ай!
Потираю нос и смотрю на экран одним глазом.
«Солёный или маринованный? И какое мороженое?»
Я понятия не имею. Есть разница? Наверное, есть. Огурец во сне был просто огурцом, он не представлялся.
Пишу: «Да».
Ответ приходит через секунду, как будто он держал палец над кнопкой.
«Понял. 20 минут».
Я сажусь на кровати. Двадцать минут. Он не спит. Он даже не спросил, всё ли со мной в порядке, не сошла ли я с ума, не пьяная ли я. Просто «понял».
