Одна забытая ночь (СИ), стр. 17
Я вваливаюсь следом.
В зале тепло и шумно, но Тоня ни на секунду не задерживается. Её взгляд на ходу сканирует пространство и сразу находит Сахара, который стоит у барной стойки.
Она идёт прямо к нему, не замечая никого вокруг:
— Сахар. Отвези меня, пожалуйста, домой.
Сахар не задаёт ни одного вопроса. Не шутит, не ухмыляется. Он молча ставит стакан, кивает и встаёт. Злата с Марком стоят у дальней стены, пригвождённые к месту. Катя замирает возле нашего столика с блокнотом в руках, глядя на нас расширенными от ужаса глазами.
Тоня вместе с Сахаром направляется к стойке с обувью. Она опускается на скамейку и трясущимися, побелевшими пальцами скидывает с ног мокрые от снега ботинки. Я хожу рядом, как загнанный зверь, и пытаюсь пробиться сквозь её стену:
— Тонь, я сам тебя отвезу.
Молчание. Она достаёт свои кроссовки.
— Давай завтра поговорим, слышишь?
Ноль реакции.
— Ты можешь хотя бы посмотреть на меня?!
Она переобувается так, будто меня здесь просто не существует. Шнурки в её дрожащих пальцах снова путаются в узел и никак не завязываются. Она злится, дёргает их и в итоге просто запихивает длинные концы внутрь кроссовок.
Злость на собственное бессилие нарастает. Я делаю шаг к ней, повышая голос:
— Тоня, блядь, я с тобой разговариваю!
В этот момент Сахар делает шаг наперерез и тяжело, намертво перехватывает меня за локоть:
— Брат, остынь. Давай потом.
Брат. Час назад я обвинял его. Орал ему в лицо, что он переспал с ней, что он трус, что он забыл. А он стоит передо мной, держит меня за локоть и называет «брат». И прикрывает не меня. Её. Потому что сейчас ей нужна защита от меня.
Стыд смешивается со злостью, злость со стыдом, и внутри получается что-то мутное, едкое, от чего жжёт в груди.
Сахар забирает в гардеробе её куртку. Он молча держит её на весу, пока Тоня послушно просовывает руки в рукава.
Я смотрю на это, и меня прошибает самая острая, режущая ревность за весь этот чёртов вечер. Ещё неделю назад я вообще не знал, что это такое. А сейчас схожу с ума от того, что рядом с ней кто-то другой, а не я, и делает то, что должен делать я.
Они разворачиваются и уходят к выходу. Стеклянная дверь закрывается за ними с мягким шипением доводчика. За всё это время Тоня так ни разу на меня и не посмотрела.
Я остаюсь стоять один. Медленно бреду к нашим дорожкам и тяжело, со всего маху падаю на мягкий диван. Катя подбегает и испуганно заглядывает мне в лицо:
— Дэм… что?
Я смотрю на неё и отвечаю коротко:
— Полный пиздец.
Глава 14
Глава 14
Тоня
В машине Сахара пахнет мятой. И это сейчас очень спасает. Меня мутит, но надеюсь не вывернет. Печка работает на максимуме, подогрев сиденья включён, и мне объективно тепло. Градусы есть, а толку от них нет. Меня колотит так, что зубы мелко стучат, и я никак не могу с этим справиться. Я натягиваю рукава куртки до самых кончиков пальцев, сжимаю кулаки, сворачиваюсь в комок и изо всех сил пытаюсь перестать трястись. Бесполезно. Тело бьёт бесконтрольная дрожь.
Сахар не включает музыку. Не задаёт ни одного вопроса. Он просто ведёт машину с мрачным, сосредоточенным выражением лица. Мы останавливаемся на долгом красном светофоре. Дворники ритмично, с раздражающим скрипом смахивают мокрый снег с лобового стекла. Красный свет заливает салон, окрашивая лица в зловещие оттенки. Сахар смотрит прямо перед собой, беззвучно барабаня пальцами по рулю.
— Я не думал, что он нифига не помнит, — вдруг произносит он глухим голосом.
Я молчу. Я тоже не думала. Прислоняюсь виском к холодному стеклу и закрываю глаза. Одна и та же картина крутится по кругу: я говорю «да», а он молчит. Молчит, молчит, молчит. Потом, открывает дверь и уходит. В снег. В одной рубашке. Не оглядываясь. Я сказала ему самое важное слово в своей жизни, а он повернулся спиной и пошёл через парковку, как будто я сообщила ему прогноз погоды. Но вместе со злостью внутри, где-то между рёбрами, тяжело ворочается странное, двойное чувство. Как будто кто-то одновременно сдавливает грудь и расстёгивает ремень, который я носила столько времени.
Он знает. Наконец знает.
Светофор переключается на зелёный. Машина мягко трогается с места.
— Дэм придурок, Тонь, — добавляет Сахар чуть тише, всё так же барабаня пальцами по оплётке руля. — Придурок, эгоист и заноза в заднице. Но не козёл. Я его двенадцать лет знаю. Он просто иногда сначала делает, а потом думает. Но он не бросит.
Я сжимаю кулаки внутри рукавов. Не бросит? Как не бросил меня одну в своей спальне утром после днюхи?
— Мне ничего от него не надо! — резко отвечаю я. — И тем более не надо, чтобы он был рядом со мной только из-за ребёнка!
— Ну окей, не рядом с тобой, — спокойно отвечает Сахар, бросив на меня короткий, внимательный взгляд. — Но рядом с ребёнком. Он же всё-таки отец.
— Ты сейчас его защищаешь, что ли?! — Я поворачиваюсь к нему и чувствую, как начинают дрожать губы. Обида душит, подкатывая к горлу. Дэм унизил меня своим отношением, а Сахар его оправдывает!
— Да нет же. Нет. — Сахар тяжело вздыхает, сбавляя скорость. — Просто… ну, раз так у вас всё сложилось, это не значит, что вам надо стать врагами. Можно же всё решить нормально. Тонь, я ж говорю, он нормальный пацан! И отцом будет хорошим. Ну даже если вы как пара не вместе…
А я хочу. Как пара хочу. Хочу так, что скулы сводит от стиснутых зубов. Хочу его руку на своей талии, и не ту, с фотографии, которую он не помнит, а осознанную, трезвую, выбранную. Хочу, чтобы он говорил «Тоня», а не «Зефирка». Хочу, чтобы утром он не уходил.
Слёзы, которые я так старательно сдерживала, обжигают глаза. Чёрт, как же всё сложно. В груди жжёт отчаяние, смешанное со стыдом за то, что всё открылось вот так, на глазах у толпы, под вспышку чужого телефона.
Я больше ничего не говорю Сахару. Резко отворачиваюсь к окну и смотрю в темноту, хотя там ничего и не видно: всё перед глазами расплывается от слёз, которые горячими дорожками катятся по щекам. Но продолжать этот разговор я категорически не хочу. Возможно, он прав. А возможно, и нет! Пальцы сами находят молнию на куртке и дёргают её вверх-вниз, вверх-вниз. Мелкий, нервный, бессмысленный жест, но от него, кажется, становится немного легче.
Знакомое здание общаги выплывает из темноты. Сахар плавно притормаживает у самого крыльца. Я вдыхаю, вытираю мокрые щёки тыльной стороной ладони и берусь за ручку двери, готовясь выскочить в холодную ночь и спрятаться в своей комнате.
— И ещё, Тонь, — вдруг говорит он мне в спину, и я останавливаюсь с полуоткрытой дверью. — Если что… я крёстный. Я уже решил.
Я замираю в ступоре.
— И вообще, — добавляет Сахар со своей привычной дурашливой интонацией, — я уже предвкушаю, как мы будем над Демидовым издеваться. Я лично научу мелкого называть Дэма исключительно по имени-отчеству. Представляешь картину? Ползёт такой карапуз с соской, дёргает его за штанину и выдаёт: «Илья Вадимович, извольте поменять мне памперс, а то пахнет не фиалками». Дэм же просто сломается на месте!
Слова бьют так неожиданно, что я давлюсь воздухом. Перед глазами сразу картинка: Дэм с перекошенным от ужаса лицом и младенец, требующий VIP-сервиса. И она настолько абсурдная и живая, что истерика, бившаяся внутри, внезапно прорывается наружу коротким, нервным смешком. Я фыркаю и начинаю смеяться, а остановиться уже не могу. Слёзы всё ещё катятся по щекам, но теперь я смеюсь, всхлипывая и дрожа. От этого сумасшедшего смеха ледяной панцирь, сковавший меня, даёт трещину.
— А может, девочка будет… — немного успокоившись, говорю я.
— Девочка? С розовыми волосами и отцовской наглостью! — Он присвистывает. — Тонь, тут нужен не крёстный. Тут понадобится охрана. Она в три года будет хлопать дверьми и называть мальчиков придурками.
— Это плохо?
— Это прекрасно. Я буду учить её давать в нос подлецам.
