Одна забытая ночь (СИ), стр. 16
Он молчит.
Отпускает руль. Резко, будто тот раскалился. Смотрит на свои руки. На часы. Долго, как будто видит их впервые.
Потом открывает дверь и выходит, захлопнув её за собой. Так и не посмотрев на меня.
Через лобовое стекло я вижу его спину. Он идёт через парковку, не оборачиваясь, в одной рубашке, под снегом, и с каждым шагом его всё труднее разглядеть.
Мотор работает. Печка гудит. А я сижу одна в его машине, в мокрых боулинговых ботинках.
Вот и всё. Сказала. Теперь он знает. И первое, что он сделал — ушёл.
Глава 13
Глава 13
Дэм
Я иду через парковку в одной тонкой рубашке. Декабрьский морозный воздух бьёт в грудь, забирается под ткань, но я не чувствую холода. Просто иду. Мимо машин, мимо фонарей, мимо чьего-то минивэна с наклейкой «Ребёнок на борту».
Ребёнок на борту.
Ребёнок, сука, на борту! Это треш какой-то! Я с силой провожу ладонями по лицу, стирая налипшие мокрые снежинки, и сдавленно рычу, пытаясь вытолкнуть из лёгких застрявший воздух.
Кожа горит, словно у меня началась лихорадка, а сердце колотится где-то в самом горле, отсчитывая рваный пульс. Ноги решают за меня, потому что голова отключилась. Просто идут. Куда-то. Шаг за шагом, механически продавливая тонкий слой снега, пока внутри разрастается пустота.
Добираюсь до фонарного столба на самом краю парковки, упираюсь плечом в ледяной металл и замираю. Дальше идти некуда. А возвращаться в салон внедорожника я просто не могу. Меня мутит от одной мысли о том, что я только что оставил её там одну, но мне нужна пара минут.
Телефон вибрирует в кармане. Я медленно достаю его, смотрю на яркий экран тупым, расфокусированным взглядом. Сообщение от Кристины:
«Ты меня бросил посреди боулинга?!»
Я смотрю на эти буквы, и они кажутся мне посланием с другой планеты. Медленно печатаю ответ:
«Да».
Через секунду прилетает новое, гневное:
«Ты козёл, Демидов».
Не отрывая взгляда от экрана, я соглашаюсь с этим абсолютно, стопроцентно, без единой оговорки. Большой палец сам нажимает на экран:
«Знаю».
Слово отправляется, а я прикрываю глаза, чувствуя, как бешено пульсирует жилка на виске.
Крупные хлопья снега падают на мои руки, тают на коже, но я не чувствую ни мокрых рукавов, ни ледяной воды. Я понимаю, что стою на морозе, только в тот момент, когда пытаюсь убрать телефон обратно в карман, а пальцы деревенеют и наотрез отказываются сгибаться. Телефон едва не выскальзывает, я успеваю перехватить его онемевшей кистью, и этот жалкий, неловкий жест окончательно пробивает мою плотину.
И вот тогда меня накрывает. Тяжело, беспощадно, сминая рёбра.
Каждая моя фраза, сказанная за последние несколько недель, возвращается ко мне бумерангом, ударяя под дых с такой силой, что я сгибаюсь пополам, хватая ртом ледяной воздух. Я упираюсь свободной рукой в колени, глядя прямо на заснеженный асфальт, пока в ушах бьёт набатом мой голос.
«Я не папаша, я водитель». Это я бросил медсестре в приёмном покое. Нет, Демидов. Ты именно папаша. Худший из всех возможных. Желчь подступает к горлу, заставляя меня судорожно сглотнуть. Сидя на том грёбаном стуле, в ответ на новость о беременности я сказал: «Повезло пацану». Мне, сука, повезло.
Я вёл машину, сыпал этими ублюдскими шутками, а Тоня сидела рядом со мной, вжимаясь в сиденье, сжимая в руке справку, и просто молчала. Она слушала, как я поливаю грязью самого себя, и не могла выдавить ни слова. Какой же я дебил! Бью кулаком по ледяному столбу фонаря. Металл гудит, костяшки обжигает резкой вспышкой боли.
Объявление, которое я мысленно составлял по дороге к отцу: «Разыскивается безответственный козёл. Последний раз замечен в районе университета. Приметы: трусость, отсутствие презервативов». Нашёлся. Стоит под фонарём на парковке боулинга. Приметы совпадают. Я откидываю голову назад, подставляя разгорячённое лицо падающему снегу, и жмурюсь до цветных пятен.
И ведь тогда, в коридоре универа, Зефирка орала, что папаша «полный, слепой, самовлюблённый идиотина, который ничего не помнит». А я встал в позу защитника и выплюнул: «Ну и козёл!» И она посмотрела на меня так, будто я её ударил, а я не понял почему. Теперь понял. Это же я тот самый «идиотина».
И с новой силой накрывает мысль, которая пришла мне в коридоре: «Какой-то ушлёпок напоил её… воспользовался беспомощностью». Теперь это про меня. Мне становится по-настоящему страшно, до липкого пота на затылке. Тело пробивает крупная, бесконтрольная дрожь. Она была пьяная. А я?.. Я ведь тоже пил, но как я мог стереть это из головы? Как я мог стать тем самым ушлёпком? Я отрываюсь от столба, начинаю нервно мерить шагами пятачок света под фонарём, хватаясь свободной рукой за волосы и с силой оттягивая их у корней.
И тут сознание пробивает третья вспышка.
Она ярче, чётче и больнее всех предыдущих. Полумрак моей спальни. Бас вибрирует в полу, в стенах, в моей груди. Вишня на губах, горьковатая, с привкусом крепкого сиропа. Но теперь я впервые вижу лицо. Не размытое пятно, не силуэт. Лицо Тони. Розовые пряди щекочут мне щёку. Глаза близко, огромные, тёмные, блестящие. Она громко смеётся и запрокидывает голову, и в свете фонаря мелькает тонкая шея.
Она сама тянет меня за воротник к себе. Пальцы сжимают ткань, тянут вниз, и она встаёт на цыпочки. И её тихий, надломленный, горячий шёпот прямо в мои губы: «Ты уверен, что тебе нужна именно я?»
Мой ответ обрывается, снова тонет в темноте, но мне он сейчас и не нужен. Важно другое. Страх, что я принудил её, отступает, но на его место мгновенно приходит новая, ещё более острая боль. Она меня хотела. А я её забыл. Я застываю на месте, оглушённый этим осознанием. Фантомный вкус её губ вдруг кажется настолько реальным, что я невольно сглатываю, пытаясь прогнать его, но он остаётся, оседая горечью на языке.
Я стою и дышу. Медленно, через рот. Пар вырывается густыми белыми облаками. Сердце всё ещё колотится где-то в ушах, но паника сменяется глухой тяжестью, от которой тянет к земле.
Она носила это в себе столько времени, глядя, как я шучу, меняю девчонок и спрашиваю: «Папаша хоть симпатичный?» Меня так скручивает от стыда, что хочется просто исчезнуть.
Посреди всего этого, совершенно не к месту, как таракан на похоронах, в голове всплывает: Вареник станет тётей. В четыре года.
Меня пробивает на истеричный, хриплый смешок. Я почти смеюсь в голос. Смех вырывается наружу короткими, лающими звуками, разносясь по пустой парковке. Это какая-то безумная, срывная реакция психики. Представляю, как мелкая скачет по дому и орёт: «Я тётя! Я тётя!» Как она тащит своего плюшевого пони и суёт его в люльку: «Это ему! От тёти!» Я тру лицо мокрыми от снега ладонями, чувствуя, как в уголках глаз собирается влага от нервного напряжения.
И тут же замолкаю, потому что вижу Тоню. Всё внутри мгновенно обрывается, смех застревает в горле колючим комом, а мышцы рефлекторно напрягаются, готовые к броску.
Тоня быстро идёт от моей машины к центральному входу боулинга. Обхватив себя руками за плечи, прямо по снегу, в неуклюжих скользких боулинговых ботинках. Она проходит мимо меня, даже не поворачивая головы в мою сторону, словно меня нет.
Я срываюсь с места, делаю несколько широких шагов, догоняю её и иду рядом, пытаясь заглянуть в лицо.
— Тонь, подожди. Давай всё обсудим.
— Нет.
— Поговори со мной.
— Нет.
— Вернёмся в машину, ты же замёрзла.
— Нет.
— Ты можешь сказать хоть что-то, кроме «нет»? — в отчаянии повышаю голос.
— Нет.
Последнее слово она бросает, не останавливаясь и не оборачиваясь, и от него одновременно смешно и больно, потому что это она. Даже в ярости, даже с синими губами и в мокрых ботинках Тоня остаётся Тоней. Колючей, дерзкой, невозможной.
Я тянусь рукой, чтобы перехватить её за запястье, остановить, согреть. Но едва мои пальцы касаются её кожи, она отдёргивает руку так резко и с таким отвращением, будто я раскалённый металл. Не глядя на меня, она дёргает на себя тяжёлую стеклянную дверь и заходит внутрь.
