Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 105

Глава 14

Он показал себя. Альфа… вновь и мне. Чует он своего врага? Почему другим не вредит?

Фигура стояла неподвижно. Я поднял бинокль. Высокий. Худой по сравнению с тем, каким был ранее. Неправильно длинные руки.

– Твою мать…

– Что? – спросил Андрей.

Фигура оставалась на месте.

– Витёк!

– Командир?

– Быстро! Сними Альфу на два часа у перекрёстка, два метра влево от светофора.

Но пока рядом устраивался наш лучший стрелок…

– Где?

– Уже нигде.

Я зашёл внутрь квартиры. Не сел, скорее упал на диван. Тут же подошла Настя. Она была бледная, и словно мою жену накрыло чувство вины.

– Ну, ты чего? – сказал я ей, взяв за руку и увлекая рядом с собой.

– Нашли время… рожать… Я теперь тебе и не помощник.

– Рожать и жить – это всегда вовремя. Не говори глупостей.

Я поцеловал Настю. Но сейчас нужно было знакомиться с гостями. А то не покажу сразу, не определю правила общежития, потом проблемы только плодить станем. И так не совсем понятно, что и как.

– Лыньков? – я решительно вошёл в трёшку на втором этаже, куда определили часть из гостей для того, чтобы всех записать, опросить.

– Я, – из ванной ответили мне.

Вблизи оказался старше, чем показалось издалека. Лет сорок пять. Может, чуть больше. Лицо серое от усталости, короткие волосы с проседью, на щеке свежая царапина.

Он вышел вперёд. И так показалось, а может, и было на самом деле, что он словно заслонил собой всех женщин и детей, раненых, которые тут были в трёх комнатах. Другие располагались в соседней двушке.

Много женщин. Дети. И вот тогда до меня окончательно дошло, кого именно мы приняли. Не двадцать семь новых ртов. Людей.

Мальчишка лет десяти держал за руку девочку помладше. Женщина в грязном пуховике прижимала к груди завёрнутого в одеяло ребёнка. Ещё одна сидела прямо на ящике и смотрела перед собой совершенно пустыми глазами.

Они даже сейчас не надеялись на хорошее. Сколько там дней длилась осада, и они ждали смерти? Два дня, три? В постоянном страхе. Не думаю, что

– Расслабьтесь, женщины, – решил я прежде обратиться к слабым, к тем, кого нужно защищать и кому нужна помощь. – Всё закончилось. Тут у вас врагов нет, если только оставшиеся мужчины не поведут себя неправильно. Потом будем записываться, анкетироваться. Сперва еда, сон, он у нас организован, вам расскажут как. Потом всё остальное. Мы – люди! Это сразу поймите, остальное потом.

Я обернулся, сделал два шага к двери и выкрикнул:

– Лидия Ивановна! Определите людей и накормите. Психолога к ним… работы много.

Общинная бабушка со слезами на глазах нервно перешагнула порог квартиры уже через минуту. Может, уже какие слухи среди людей распространились, или же эмпатия у Лидии Ивановны так развита наряду с логическим мышлением, что она плачет, даже трясётся.

Столько женщин и детей, сравнительно мало мужчин, среди которых были такие молодые ребята, наверное, срочники вовсе, которые и семьи вряд ли имели. Так что выходило – тут жёны и сироты. Тут горя немерено. Но они молчат, они отгородились от внешнего мира.

Мёртвая тишина – это понятие получило только что в моём сознании ещё одно значение.

Женщины и дети ушли. Раненых начали обследовать наши медики тут же, в двушке. Кого можно, уносили. Но готовили одну комнату для операций. Мда…

– Надо рассказать на берегу, как и что, – начал я серьёзный разговор.

Тот, от которого, по сути, зависит их пребывание тут.

– Давай обсудим, – Лыньков подобрался.

– Нет, – он нахмурился.

– Что – нет? – растерянно спросил капитан.

– Структуру обсуждать не будем. Я тебе её сейчас расскажу.

Его лицо стало жёстче. За спиной капитана чуть шевельнулись двое его бойцов. Наши это заметили.

Я тоже.

– Здесь Общиной командую я, – сказал спокойно. – Мой заместитель – Чёрный. Есть командиры направлений и боевых групп. Ты можешь стать одним из них. Если покажешь, что умеешь работать.

– Я капитан, со мной столько людей, что это треть от твоих, – сказал он, и было видно, что понял.

По усталости ли или растерянности, по другой причине, но сразу же Лыньков попал в ловушку. Я это даже обсуждать не собирался. Людей? Столько детей и женщин, толку от которых я пока что и не вижу.

Да – гуманизм и всё такое. И это, на самом деле, в приоритете. Но попавший в беду и в безвыходное положение становится просящим. И мы даём всё: кров, еду, защиту. И требование подчинения в этом случае…

– Не рабство, а подчинение. Разницу, думаю, что понимаешь, – всё же я это говорил вслух.

– Понимаю, – согласился он. – Но если ты поведёшь не туда? Решения станешь принимать не те?

– Вы уже напринимались решений…

Лицо Лынькова исказилось так, а кулаки сжались, что я был готов к конфликту. Нет, не убивать, не чувствовал я в нём и в его людях червоточины. Но кто царь горы, решать нужно. Впрочем… я ведь не диктатуру тут строю.

– Ты и Гусь войдёте в Совет Старейшин. Так… это условное название. Пусть будет Совет Общины. Там принимаются решения. Коллективно, ну или я выбираю правильно и несу перед людьми ответственность за него.

– Это другой коленкор. Я не стремлюсь быть за всех. И твоих людей не знаю. Но мои люди обижены не должны быть.

– Твои? С момента, как мы ударим по рукам в присутствии пацанов, – я указал за свою спину. Там уже собрались и комитетчики, и старые общинники. Разговор был публичным, чтобы все слышали, о чём мы договорились. – Так вот, когда ударим по рукам, исполняем дальше. И не мутим воду. И люди уже не твои, а мои, как и ты мой. Но… общины. Ты понимаешь, о чём я?

Он встал с дивана, на котором до того сидел, сделал шаг ко мне, к креслу.

– Не слишком быстро? Надо освоиться. Мир такой… может, ты маньяк, а тут секта.

Уходит частью в юмор, скрывается за него. Говорил с улыбкой. Значит, подспудно ищет пути отхода. Всегда можно сказать то, что в голове, ну а если это обидное, то якобы шуткой. Для отката назад.

Я это понял, потому не отреагировал.

– Нет. Именно сейчас. Решение. Вы в нашем доме. В нём могут быть только близкие. А что до секты? Так все мы здесь в разной степени шизанутые, но за своих людей я отвечаю. Господ не будет, но и равного распределения не предвидится. Воин ест больше, спит слаще. Так должно быть. Хороший ремесленник тоже должен быть мотивирован. Мы в начале пути.

Мы смотрели друг другу в глаза.

– Я своих бойцов не отдам. Они будут в моей группе, – согласившись явно в принципе, Лыньков решил торговаться в малом.

Но на самом ли деле в малом? Иметь группу из своих людей – иметь сторонников. На воду дую? Уже мерещатся интриги мадридского двора? Лучше перебдеть.

– Отдашь своих. Я буду делать рокировку. Заново составятся все группы. И твои бойцы пойдут по разным подразделениям. Ты станешь командиром одной из. Это условие не обсуждается, – сказал я.

Комитетчики, усталые, наверное, мечтающие уже о кровати и горячей нормальной еде. А запах борща прям манит и меня, не так сильно соскучившегося по домашней кухне. Всё же у нас теперь на постоянной работе сразу четыре поварихи.

Они и заготовки делают, и готовят, и разносят еду, если требуется.

– Тогда мы уходим, – сказал Лыньков. – Приюти на два дня. Разведаем, что тут рядом, уйдём. Нормальными соседями будем. Расплатимся со временем добром.

– Можешь. Не держу, – я показал рукой на дверь.

Но при этом заметил и реакцию его людей. Они опешили. Вот насколько, казалось, в безжизненных, усталых людях было сил на эмоцию, настолько она и проявилась.

– Только сначала поешьте. Раненых перевяжем. Детям дадим горячего. Потом выбираешь любую дорогу и идёшь. Оружие ваше, машины ваши. Никого держать не стану.

Лыньков молчал.

– Но если остаёшься, отдельного Комитета внутри моей Общины не будет. Ни своего склада. Ни отдельного караула. Ни отдельной радиосети. И девять вооружённых людей, которые слушают только одного капитана Лынькова, мне здесь тоже не нужны.