Мертвая тишина. Тетралогия (СИ), стр. 105
Глава 14
Он показал себя. Альфа… вновь и мне. Чует он своего врага? Почему другим не вредит?
Фигура стояла неподвижно. Я поднял бинокль. Высокий. Худой по сравнению с тем, каким был ранее. Неправильно длинные руки.
– Твою мать…
– Что? – спросил Андрей.
Фигура оставалась на месте.
– Витёк!
– Командир?
– Быстро! Сними Альфу на два часа у перекрёстка, два метра влево от светофора.
Но пока рядом устраивался наш лучший стрелок…
– Где?
– Уже нигде.
Я зашёл внутрь квартиры. Не сел, скорее упал на диван. Тут же подошла Настя. Она была бледная, и словно мою жену накрыло чувство вины.
– Ну, ты чего? – сказал я ей, взяв за руку и увлекая рядом с собой.
– Нашли время… рожать… Я теперь тебе и не помощник.
– Рожать и жить – это всегда вовремя. Не говори глупостей.
Я поцеловал Настю. Но сейчас нужно было знакомиться с гостями. А то не покажу сразу, не определю правила общежития, потом проблемы только плодить станем. И так не совсем понятно, что и как.
– Лыньков? – я решительно вошёл в трёшку на втором этаже, куда определили часть из гостей для того, чтобы всех записать, опросить.
– Я, – из ванной ответили мне.
Вблизи оказался старше, чем показалось издалека. Лет сорок пять. Может, чуть больше. Лицо серое от усталости, короткие волосы с проседью, на щеке свежая царапина.
Он вышел вперёд. И так показалось, а может, и было на самом деле, что он словно заслонил собой всех женщин и детей, раненых, которые тут были в трёх комнатах. Другие располагались в соседней двушке.
Много женщин. Дети. И вот тогда до меня окончательно дошло, кого именно мы приняли. Не двадцать семь новых ртов. Людей.
Мальчишка лет десяти держал за руку девочку помладше. Женщина в грязном пуховике прижимала к груди завёрнутого в одеяло ребёнка. Ещё одна сидела прямо на ящике и смотрела перед собой совершенно пустыми глазами.
Они даже сейчас не надеялись на хорошее. Сколько там дней длилась осада, и они ждали смерти? Два дня, три? В постоянном страхе. Не думаю, что
– Расслабьтесь, женщины, – решил я прежде обратиться к слабым, к тем, кого нужно защищать и кому нужна помощь. – Всё закончилось. Тут у вас врагов нет, если только оставшиеся мужчины не поведут себя неправильно. Потом будем записываться, анкетироваться. Сперва еда, сон, он у нас организован, вам расскажут как. Потом всё остальное. Мы – люди! Это сразу поймите, остальное потом.
Я обернулся, сделал два шага к двери и выкрикнул:
– Лидия Ивановна! Определите людей и накормите. Психолога к ним… работы много.
Общинная бабушка со слезами на глазах нервно перешагнула порог квартиры уже через минуту. Может, уже какие слухи среди людей распространились, или же эмпатия у Лидии Ивановны так развита наряду с логическим мышлением, что она плачет, даже трясётся.
Столько женщин и детей, сравнительно мало мужчин, среди которых были такие молодые ребята, наверное, срочники вовсе, которые и семьи вряд ли имели. Так что выходило – тут жёны и сироты. Тут горя немерено. Но они молчат, они отгородились от внешнего мира.
Мёртвая тишина – это понятие получило только что в моём сознании ещё одно значение.
Женщины и дети ушли. Раненых начали обследовать наши медики тут же, в двушке. Кого можно, уносили. Но готовили одну комнату для операций. Мда…
– Надо рассказать на берегу, как и что, – начал я серьёзный разговор.
Тот, от которого, по сути, зависит их пребывание тут.
– Давай обсудим, – Лыньков подобрался.
– Нет, – он нахмурился.
– Что – нет? – растерянно спросил капитан.
– Структуру обсуждать не будем. Я тебе её сейчас расскажу.
Его лицо стало жёстче. За спиной капитана чуть шевельнулись двое его бойцов. Наши это заметили.
Я тоже.
– Здесь Общиной командую я, – сказал спокойно. – Мой заместитель – Чёрный. Есть командиры направлений и боевых групп. Ты можешь стать одним из них. Если покажешь, что умеешь работать.
– Я капитан, со мной столько людей, что это треть от твоих, – сказал он, и было видно, что понял.
По усталости ли или растерянности, по другой причине, но сразу же Лыньков попал в ловушку. Я это даже обсуждать не собирался. Людей? Столько детей и женщин, толку от которых я пока что и не вижу.
Да – гуманизм и всё такое. И это, на самом деле, в приоритете. Но попавший в беду и в безвыходное положение становится просящим. И мы даём всё: кров, еду, защиту. И требование подчинения в этом случае…
– Не рабство, а подчинение. Разницу, думаю, что понимаешь, – всё же я это говорил вслух.
– Понимаю, – согласился он. – Но если ты поведёшь не туда? Решения станешь принимать не те?
– Вы уже напринимались решений…
Лицо Лынькова исказилось так, а кулаки сжались, что я был готов к конфликту. Нет, не убивать, не чувствовал я в нём и в его людях червоточины. Но кто царь горы, решать нужно. Впрочем… я ведь не диктатуру тут строю.
– Ты и Гусь войдёте в Совет Старейшин. Так… это условное название. Пусть будет Совет Общины. Там принимаются решения. Коллективно, ну или я выбираю правильно и несу перед людьми ответственность за него.
– Это другой коленкор. Я не стремлюсь быть за всех. И твоих людей не знаю. Но мои люди обижены не должны быть.
– Твои? С момента, как мы ударим по рукам в присутствии пацанов, – я указал за свою спину. Там уже собрались и комитетчики, и старые общинники. Разговор был публичным, чтобы все слышали, о чём мы договорились. – Так вот, когда ударим по рукам, исполняем дальше. И не мутим воду. И люди уже не твои, а мои, как и ты мой. Но… общины. Ты понимаешь, о чём я?
Он встал с дивана, на котором до того сидел, сделал шаг ко мне, к креслу.
– Не слишком быстро? Надо освоиться. Мир такой… может, ты маньяк, а тут секта.
Уходит частью в юмор, скрывается за него. Говорил с улыбкой. Значит, подспудно ищет пути отхода. Всегда можно сказать то, что в голове, ну а если это обидное, то якобы шуткой. Для отката назад.
Я это понял, потому не отреагировал.
– Нет. Именно сейчас. Решение. Вы в нашем доме. В нём могут быть только близкие. А что до секты? Так все мы здесь в разной степени шизанутые, но за своих людей я отвечаю. Господ не будет, но и равного распределения не предвидится. Воин ест больше, спит слаще. Так должно быть. Хороший ремесленник тоже должен быть мотивирован. Мы в начале пути.
Мы смотрели друг другу в глаза.
– Я своих бойцов не отдам. Они будут в моей группе, – согласившись явно в принципе, Лыньков решил торговаться в малом.
Но на самом ли деле в малом? Иметь группу из своих людей – иметь сторонников. На воду дую? Уже мерещатся интриги мадридского двора? Лучше перебдеть.
– Отдашь своих. Я буду делать рокировку. Заново составятся все группы. И твои бойцы пойдут по разным подразделениям. Ты станешь командиром одной из. Это условие не обсуждается, – сказал я.
Комитетчики, усталые, наверное, мечтающие уже о кровати и горячей нормальной еде. А запах борща прям манит и меня, не так сильно соскучившегося по домашней кухне. Всё же у нас теперь на постоянной работе сразу четыре поварихи.
Они и заготовки делают, и готовят, и разносят еду, если требуется.
– Тогда мы уходим, – сказал Лыньков. – Приюти на два дня. Разведаем, что тут рядом, уйдём. Нормальными соседями будем. Расплатимся со временем добром.
– Можешь. Не держу, – я показал рукой на дверь.
Но при этом заметил и реакцию его людей. Они опешили. Вот насколько, казалось, в безжизненных, усталых людях было сил на эмоцию, настолько она и проявилась.
– Только сначала поешьте. Раненых перевяжем. Детям дадим горячего. Потом выбираешь любую дорогу и идёшь. Оружие ваше, машины ваши. Никого держать не стану.
Лыньков молчал.
– Но если остаёшься, отдельного Комитета внутри моей Общины не будет. Ни своего склада. Ни отдельного караула. Ни отдельной радиосети. И девять вооружённых людей, которые слушают только одного капитана Лынькова, мне здесь тоже не нужны.
