Хороший остров 3 (СИ), стр. 4
Это наши две? Или синих тут больше, просто я под ноги не смотрел? А может, идут новые, и тогда откуда они и зачем им к нам?
Ответов не было. Зато было правило, про которое я всем сказал ещё в первые дни: ничего синего в рот. Гиены про него не знали.
Я не стал трогать их руками. Если у этих жаб в коже яд, то теперь он и на гиенах, а отмыться мне потом можно будет только в ручье.
В кустах я выбрал ветку потолще, с развилкой на конце. Резать её одной рукой было неудобно: она гнулась от ножа, и я прижал её коленом к земле. При этом я пыхтел, как дед на пятом этаже без лифта.
Развилку я подсунул первой гиене под переднюю лапу, у самой подмышки, и потянул.
Туша поехала по глине тяжело и застревала на каждой кочке. Тянуть приходилось правой рукой, отклонившись назад, а левое плечо при каждом рывке отзывалось так, что я стискивал зубы.
Ночью я нес телёнка через ручей, подумал я, а это всего лишь дохлая собака.
Дыхание у меня сбилось почти сразу. Я остановился с палкой в руке и отдышался, а потом потянул снова.
Когда я отошёл с первой тушей шагов на двадцать, волк поднял голову. Он понюхал воздух и посмотрел на вторую гиену и на меня. Потом опять положил голову на лапы.
Значит, ему они не нужны. Есть их он не стал, хотя мог, и уходить от них тоже не стал. Я подумал, что он сторожит вовсе не туши, и тут же постарался про это не думать. Пятно под повязкой было тёплым.
До дыры я дотащил первую быстрее, чем рассчитывал, потому что под конец пошло под горку. Святослав поднялся от потухшего огня и смотрел, как я затаскиваю гиену в проход между камнями.
— Андрей, это откуда? — спросил он.
— Из кустов, — сказал я. — Там ещё одна. Сейчас принесу, тогда и расскажу.
Я сразу вернулся за второй. Волк лежал там же. Когда я подцепил гиену развилкой и потащил, он проводил меня глазами и опять ничего не сделал.
Через дыру я затащил её мимо Святослава и бросив палку, сел на гальку.
Святослав, кряхтя, присел на корточки возле туш и опёрся на свою палку. Он морщил нос, но разглядывал их внимательно, как образец, который ему принесли чужие люди.
— Кто их? — спросил он. — Валера?
— Не знаю, — сказал я. — Стрел в них нет, и крови я тоже не нашёл. Лежали у кустов вдвоём, а рядом волк.
— Волк, — повторил Святослав и посмотрел туда, откуда я пришёл. — Он что, их сторожил?
— Похоже на то. Только не знаю, от кого.
— Я всю ночь у дыры просидел, Андрей, — Святослав покачал головой. — После Валериных стрел с той стороны было тихо. Слух у меня, сами знаете, неважный, но Борис сидел со мной, а он бы драку услышал. Значит, легли тихо. Так звери сами по себе не ложатся.
От навеса уже шла Инна. Видно, кто-то сказал ей, что я притащил что-то через дыру, и она решила глянуть, не меня ли притащили. Первым делом она посмотрела на мою перевязь, а потом уже на туши.
— Ты таскал их одной рукой, — сказала она.
— Палкой, — сказал я. — Это другое.
— Андрей, это то же самое, — Инна присела над ближней гиеной и, не трогая её, наклонилась к самой морде. — Ран я не вижу, и живот у них не вздут. Ночью они бегали, значит, ещё вечером были здоровые. Если бы их кто-то задушил, видно было бы по шее, а шея целая.
— И?
— И я бы сказала, что они что-то съели, — она подняла на меня глаза. — Я помощник ветеринара, Андрей, и только. Но собаки, которые наелись отравы, лежат примерно так.
Я молча раздвинул палкой пасть второй гиене и показал Инне клочок.
Инна долго смотрела. Потом отодвинулась и вытерла пальцы о шорты, хотя ничего не трогала.
— Это жаба, — сказала она.
— Синяя, — сказал я. — Значит, правило про синее мы не зря придумали. Только теперь про него надо говорить громче.
Говорить громче пришлось почти сразу. Пока мы сидели над тушами, вокруг собралось человек десять с разных концов лагеря. Ближе всех стояли Ольга с Димой, а Гоша так и не выпустил из рук поднос.
Я встал, чтобы меня было видно.
— Слушайте все, — сказал я. — Вот эти две ночью съели синюю жабу. Утром у кустов я нашёл их мёртвыми. Ничего синего в рот, это вы и так знаете. Теперь добавляю: к синим вообще не подходите и не трогайте их ни руками, ни палкой. Если увидели синюю жабу, обойдите её и скажите мне. Детей это касается в первую очередь.
— А наши? — спросила Ольга. — Те две, которые на камне сидели? Они же тут всё время были.
— Наших я с того дня, как раскладывали круг, не видел ни у камней, ни у ямы, — сказал я. — Эти, — я кивнул на туши, — ели синих где-то за ручьём. Значит, синих тут больше, чем две. Откуда они, я не знаю. Поэтому и говорю: обходить.
Дима стоял впереди всех, прижав к себе Чебу. Тот спал и на голоса не просыпался, только ухо у него иногда дёргалось.
— Дядя Андрей, а Чебу? — подняв на меня глаза, спросил Дима. — Он же синий и ягоды ест. Ягоды тоже нельзя, да? Он вчера столько съел, и ничего ему.
— Чебу наш, ему можно, — сказал я. — Ягоды он ест сам, потому что знает, какие ему можно. Мы с тобой ещё не знаем, поэтому нам нельзя до пробы.
— А жабу он знает? — спросил Дима.
Вопрос был хороший. Я посмотрел на Чебу, который сопел у Димы на руках, и подумал, что сам не знаю ответа.
— Вот поэтому, — сказал я, — ты смотришь, чтобы и он к ним не лез. Ты за него отвечаешь. Договорились?
— Договорились, — сказал Дима очень серьёзно и перехватил покрепче Чебу.
Ольга положила ему руку на плечо.
— Андрей, а если он не увидит? — спросила она. — Он же под ноги не смотрит, он на Чебу смотрит. Я с ним буду, только я же не везде с ним. Вы если увидите, что он куда-то не туда пошёл, вы его окликните, хорошо? Окликните, он вас послушает.
— Окликну, — сказал я.
— Окликнете, — повторила Ольга и посмотрела на меня так, что я понял: про жабу она будет помнить дольше Димы.
Валера вернулся со стороны щели, когда народ уже расходился. Пока я таскал туши, он ходил смотреть следы, и ноги у него были по колено мокрые.
— Ушли вверх по ручью, к ближнему лесу, — сказал он без предисловий и присел рядом со мной. — Следов там столько, что не ошибёшься. Лёжка у них, похоже, у самой опушки, где из-под деревьев ручей выходит. Дальше я не пошёл.
— И правильно, — сказал я.
— Знаю, что правильно, — Валера посмотрел на туши. — Это твои, которых никто не убивал?
— Мои. Синюю жабу съели.
Валера сплюнул в сторону и покачал головой.
— Стая обычно жрёт своих мёртвых, — сказал он. — Кто слабый, кто подох, того и едят. А этих бросили. Значит, учуяли, что с ними что-то не то.
Об этом я даже не подумал. Если эти звери бросают своих, потому что чуют яд, то они умнее, чем мне бы хотелось.
— Мясо брать нельзя даже на пробу, — сказал я. — Сева!
Сева стоял рядом с миской и ждал, когда про него вспомнят.
— Я тут, — сказал он. — Я насчёт… ну, это, насчёт шкур. Шкуры-то можно? Кошачью мы сняли, и вот, всё пригодилось. А жилы? Кира говорила, что ей жилы нужны, в общем.
— Шкуры и жилы можно, — я кивнул. — Режете в стороне от лагеря, ножом, и руки потом моете в ручье, ниже по течению. Кости отдайте Борису, он просил, а мясо с головой закопайте за кругом, и поглубже.
— А пасть? — спросил Гоша, который тоже был тут, с подносом в руках. — Если там жаба, то и зубы, наверное…
— Голову закопать целиком, с зубами, — повторил я.
Гоша отдал поднос Севе, и они вдвоём взялись за ближнюю тушу: Сева за задние лапы, Гоша за передние. Несли её на вытянутых руках, отвернувшись, как несут ведро с чужим мусором.
К загону я пошёл, когда туши унесли. Бурёнка ещё издали повернула ко мне голову.
У навеса тем временем собиралась бригада на Кольцо. Святослав уже стоял там с палкой, а рядом иностранец держал на плече связку жердей. Остальные брали вязку и топор. Женя перекладывал для них головню из костра в колпак: огонь мы теперь носили в нём чаще, чем варили соль.
Я подошёл к ним, пока они не ушли. Глаза у Святослава были красные: всю ночь он просидел у дыры. Но идти он собирался сам, и спорить с ним было бесполезно.