Хороший остров 3 (СИ), стр. 5

— Святослав, — сказал я. — Давайте ещё раз, чтобы все слышали. Что там у нас?

— Дыры у дальней стены обе залиты, до верха, — сказал Святослав, опираясь на палку. — Остальные залили раньше. Стойки все связаны и не шатаются, я вчера проверял. Сегодня кладём жерди на крышу, сколько успеем. Иностранец носит.

Иностранец услышал своё прозвище и понял, что речь о нём. Он кивнул.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда следите за колышками. Колышек стоит у каждой залитой дыры, и если рядом с ним из земли полезло что-то белое, крышу бросаете и идёте за мной. Ходите парами и огонь у входа не гасите. К закату чтобы все были здесь.

— До заката, — повторил Святослав. — Андрей, а вы сами когда к нам?

— Сегодня не приду. У меня здесь загон и звери за ручьём.

Он посмотрел на мою перевязь и спорить не стал.

— Тогда без вас, — сказал он. — Колышки обойду сам, все, утром, как придём, и перед уходом. Если у какого-нибудь из земли полезло белое, крышу бросаем и идём к вам, я понял. Андрей, вы бы сели куда-нибудь, пока нас нет. На вас смотреть тяжело.

— Сяду, — сказал я. — Идите.

Кольцо было нужно всем нам. Звери его обходили, скорее всего, из-за тех корней. Да и за стеной в три моих роста, с одним проходом, ночью сидеть было спокойнее, чем у ручья, где круг держится на десяти камнях и на мне.

Только ночевать там я пока никому не разрешал: корни под травой тянули людей.

— Ты остаёшься здесь, Леонид, — сказал я уже ему, потому что он стоял рядом и слушал. — При втором, как и было.

Леонид хмыкнул.

— Я при нём и так живу, парень, — сказал он. — Скоро жениться придётся.

— Свадьбу после крыши, — сказал я. — Пока некуда сажать гостей.

Леонид хмыкнул ещё раз, уже веселее, и пошёл к своему пленному.

Бригада ушла через щель. Женя проводил их глазами и пошёл досыпать.

В то же утро я отпустил Аню с Эдиком на старый берег, куда море выносит всё, что держится на воде. Они ходили туда не в первый раз, и дорога там шла по самой кромке, далеко от ручья и от леса.

— Идите по мокрому песку и к полудню возвращайтесь, что бы там ни нашли, — сказал я им.

— А если там целый ящик? — спросила Аня.

— Тогда запомнишь, где он лежит, — сказал я. — И к полудню обратно.

— Скучный ты, — сказала Аня.

— Зато целый, — сказал я и приподнял перевязь.

— Это ты так думаешь, — Аня оглядела меня и ушла вслед за Эдиком, который уже стоял у щели.

Стас ждал меня у загона.

Жерди с одной стороны были проломлены, и я сразу увидел, что нижняя держится на честном слове: Стас подвязал её обрывками. Ручей тёк совсем рядом, у самой границы круга, и если смотреть с бугра, то загон стоял почти на краю.

Ночью это было видно хуже, а сейчас я понял, почему ближе всего стая подошла именно здесь. На бугре, где круг растянули последним, места было больше, и до камней с любой стороны выходило дальше.

— Я разметил, — сказал Стас и показал колышки, вбитые повыше, на ровном месте у камней. — Отсюда до любого камня одинаково, я мерил. Вода далеко, придётся носить, зато ни одна тварь не подойдёт к загону ближе, чем к нашему навесу. Жердей хватит, если аккуратно снять старые.

— Снимаем, — сказал я.

— Вам бы к жердям не подходить, — Стас посмотрел на перевязь. — Жердь одной рукой не удержишь, она вас за собой потянет. Возьмите бурёнку, она за вами ходит. Снимать будем мы с Гошей, и ещё двоих дайте.

— Двоих дам, — сказал я.

Жерди снимали Гоша со Стасом и ещё двоих я выдернул от костра, а я взял на себя бурёнку.

Она за мной ходила и без недоуздка. Я встал у пролома, и она, пожевав губами, вышла ко мне сама, как выходит в сени корова, когда хозяйка звякнет подойником. Карина на всякий случай подошла с другой стороны.

— Ко мне она опять не идёт, — сказала Карина.

— Зато ты к ней идёшь, — сказал я. — Это тоже засчитывается.

Карина пожала плечами, но не ушла.

Бурёнка спокойно дошла со мной до новых колышков. Телёнок шёл за ней, тыкаясь ей под брюхо, а на полдороге увидел вросший в землю камень и упёрся всеми четырьмя ногами. Я не понял, испугался он камня или просто заупрямился.

Я его потянул правой рукой за шею. Телёнок присел на задние ноги и тянуть себя не дал.

— Да не так же, милый! — закричали откуда-то сбоку.

Нина Петровна лежала на носилках в тени навеса, куда её утром отнесли Гоша с Эдиком. Она приподнялась на локте и махала мне рукой так, будто я уводил со двора её собственную корову.

— Вы его за шею не тяните, вы уж простите старуху, — Нина Петровна покачала головой. — Тянете за шею, он и упирается, у него ж характер. Вы мамку его вперёд ведите, а его сзади под хвост подтолкните, он за мамкой и пойдёт. Я ж сорок лет со скотиной, милый, я их как облупленных знаю.

Борис сидел рядом с ней на чурбаке и строгал что-то ножом первого военного.

— Сорок лет, — хмыкнул он. — А корова у неё, между прочим, сама ходила, куда хотела.

— Ходила, потому что знала, куда ей надо! — Нина Петровна повернулась к нему на носилках. — Это ты, Боря, свои кладовки сорок лет запирал, а корова живая.

Их спор мог тянуться до вечера, поэтому я подошёл к телёнку сзади, наклонился и подтолкнул его правой рукой под хвост.

Телёнок прыгнул вперёд и поскакал к матери. Бурёнка мотнула головой и пошла дальше к колышкам.

— Вот! — сказала Нина Петровна всему лагерю. — Вот как надо!

— Вот, — согласился я. — Спасибо, Нина Петровна.

— Ой, да на здоровье, милый, — Нина Петровна легла обратно на носилки, и по лицу было видно, что она очень довольна. — Вы меня зовите, если что. Я хоть и не хожу, а голос у меня есть.

Борис промолчал и вернулся к своей деревяшке.

К полудню переставили жерди. Стас вбивал стойки обухом топора, а Гоша держал. Вязки ушло много, и Кира, когда пришла посмотреть, покачала головой.

— Травяной верёвки у меня больше нет, — сказала она. — Новая будет только к вечеру.

Стас подвязал последнюю жердь и подёргал её. Она держалась, и он остался доволен.

Пока ставили стойки, Гоша два раза успел сбегать к огню.

Там у него стоял свой поднос с мокрым песком, в котором он пальцем продавил ямки под наконечники. Смолу ему утром дал Сева, как я и обещал. Гоша подмешивал в неё серую шерсть кошки с толчёным углём, а потом щепкой, по одной заливал ямки.

— Это на пятый, — сказал он, когда я подошёл. — Если все выйдут, Валере будет шесть новых. Шерсть кончается, вот что плохо. Я завтра у гиены возьму, у той, которую Валера застрелил. У неё шерсть короче, но держать, наверное, тоже будет.

— У этой бери, — сказал я. — У тех двоих, с жабой, не надо.

— У тех двоих не надо, — повторил Гоша и показал мне большой палец, весь в смоле.

Аня с Эдиком вернулись, когда тень от большого дерева легла под самый ствол.

Я увидел их ещё с бугра. Они шли по мокрому песку, как я велел, и Эдик держался за Аней. Он нёс что-то в подоле майки, придерживая его обеими руками, и ступал осторожно, как официант с полным подносом по качающейся палубе.

— Докладываю, — Аня села у огня и вытянула ноги. — Вынесло мало, битый пластик да щепки. Нашли верёвку, но гнилую, она в руках рвётся, брать не стали. Ящика нет, можешь не спрашивать. Зато одна вещь тебе понравится.

— Вот, — сказал Эдик и высыпал из майки на гальку то, что нёс.

Там была пригоршня пластиковой мелочи, а поверх неё лежали очки.

Очки были разбиты: одно стекло вылетело совсем, а от второго остался краешек. Оправа была тонкая и металлическая, и одна дужка у неё погнулась. Видно, их долго било о камни.

— Это чьи? — спросил я.

— Не мои, — Эдик пожал плечами. — Я и в баре без очков работал. Наливал не глядя.

— И не мои, — сказала Аня. — Я таких ни на ком не видела, и на лайнере не помню. Может, их вообще никто из наших не носил. Мало ли кто там в очках ходил.

Я поднял очки за целую дужку и повертел.

Их хозяин был где-то в воде или на берегу, и я не знал, живой ли он. Помочь ему я сейчас ничем не мог, а вот его дужка мне пригодится.