Хороший остров 3 (СИ), стр. 30

Я постоял ещё немного. Можно было выйти к ним и ответить на всё по порядку. Филипп этого и ждал бы: разговор при свидетеле, где он задаёт вопросы, а я оправдываюсь. Вины за мной не было, и спорить с ним в темноте, пока он лежит на локте, тоже было глупо.

И ещё одно я понял там, за стойкой. Скажи я сейчас про кейс хоть слово, к утру весь лагерь знал бы об этом со слов Филиппа.

Я отступил от стойки и пошёл к посту.

Гоша сидел у края круга со свистком на шнурке и смотрел в лес. Когда я подошёл, он вскочил.

— Сиди, — остановил я его. — Иди спать, я досижу.

— Я не устал, — заупрямился он. — Давайте я до середины досижу, а потом вас разбужу. Вам утром всех наверх вести, а мне только жерди.

— Завтра переезд, тебе жерди рубить. Иди.

Гоша снял шнурок и протянул мне свисток. Я повесил его на шею и сел на Гошино место.

До рассвета я думал о кейсе и о Зое. С кейсом я так ничего и не придумал. Насчёт Зои решил не мешать: пусть пока спрашивает, где хочет.

Утром первой ко мне подошла Рита.

Она стояла у огня с пустым буфетным контейнером, и вид у неё был такой, будто это я его вычистил.

— Андрей, у меня ничего нет, — начала она. — Гиену вчера доели до косточки, я тебе говорила. Сева сейчас вершу проверит, но там если две рыбы будет, так и хорошо. Двумя рыбами я тридцать человек не накормлю, ты сам понимаешь. И сегодня ещё переезд, все потащат тяжёлое.

— Понимаю.

— Я не жалуюсь, — добавила она. — Просто говорю, чтоб ты знал.

Я знал. Под утро про кейс думать стало нечего, и я думал уже о еде: у нас за загородкой стоят два десятка бурёнок.

Бурёнки нам давали молоко, и молоко было хорошее. Только молоком тридцать взрослых людей не прокормишь, тем более в день переезда.

— Будем колоть бурёнку, — сказал я.

Рита выдохнула и сразу заговорила о деле: где разделывать и во что класть. Я слушал и кивал.

— Только какую? — спохватилась она. — Я в них не понимаю, они для меня все на одно лицо.

— Сейчас узнаем.

Нина Петровна не спала. Она лежала на носилках под навесом и, услышав про бурёнку, сразу приподнялась на локтях.

— Милый, ты только старшую не бери, — заговорила она. — Она у них за главную, без неё они разбредутся, и собирай потом по всему лесу. И рыжую с маленьким не трогай, маленький без неё пропадёт.

— А какую тогда? — спросил я.

— А ты яловую бери. Ну, которая без телёнка ходит, — Нина Петровна показала рукой куда-то вверх, в сторону Кольца. — Мне Карина про каждую рассказывала, когда с дойки приходила. У них там есть одна худая, у неё рог обломан. Она и не доится толком, и в стаде её все толкают. У нас в деревне такую первой и резали бы, вы уж простите старуху. Мясо у неё будет пожёстче, зато остальных сбережёшь.

— С обломанным рогом, — повторил я.

— Ты её узнаешь. Её всё время с краю видно, она к кормушке последней подходит.

Кормушки в загоне не было, но я понял.

Валера уже ждал меня у тропы, с луком за спиной. Мы поднялись по ручью и дальше к бугру, пока солнце только вставало над лесом. Валера шёл впереди и молчал. На ходу он не разговаривал никогда: смотрел под ноги и по сторонам.

У загона сидела Карина. Она пришла сюда раньше нас, доить, и теперь держала руку между жердями ладонью вверх, с пучком травы. Старшая брала траву у неё с руки.

— Вы чего так рано? — спросила Карина.

— За одной пришли, — ответил я. — Нина Петровна велела взять худую, с обломанным рогом.

Карина перевела взгляд с меня на Валеру с луком и всё поняла. Лицо у неё стало несчастное.

— Это Ушастая, — тихо сказала она. — Я её Ушастой зову. Она ко мне первая подошла.

Ну вот. Карина дала ей имя, и колоть её теперь будет тяжелее. Обратно я всё равно не повернул.

— Нам есть нечего, Карина.

— Я понимаю, — она отвернулась к старшей. — Только я смотреть не буду.

Ушастую я узнал сразу. Она стояла у дальней жерди, отдельно от остальных, и уши у неё правда были больше, чем у соседок. Рог слева был обломан у самого основания.

Я перелез через жерди и пошёл к ней. Стадо подняло головы. Старшая встала ко мне мордой, но с места не сдвинулась.

Ушастая понюхала мне руку и пошла к выходу без верёвки, как ходили за мной все бурёнки с тех пор, как я пил их сырое молоко. Валера раздвинул жерди, а когда мы прошли, задвинул обратно.

Старшая смотрела нам вслед. Остальные затолкались у жердей, и одна замычала. Карина, не оборачиваясь, заговорила с ними ласково и быстро, как говорят с детьми.

Ушастая шла за мной вниз, как привязанная.

— Колоть буду я, — предупредил Валера, когда мы спустились к ручью. — Ты не мешайся.

— Не буду.

— И нож мне дай, у тебя острее.

Я отцепил нож от пояса и отдал ему рукоятью вперёд.

В лагере нас ждали. Рита разложила у огня тент, рядом поставила колпак с водой. Борис сидел на бревне и точил о камень свой нож, хотя его никто не просил.

— Точу, — хмыкнул он, когда я на него посмотрел, и головы не поднял. — Один раз режем, так хоть не пилить. Камень, правда, не тот, на таком только тупить, но где я вам другой возьму.

— Отведите её за навес, — распорядился Валера. — Детям нечего смотреть.

— Пойдём, — Ольга взяла Диму за руку. — Пойдём к ручью, нечего тебе тут смотреть. Чебу с собой бери, и идём, я сказала.

Дима упирался и оглядывался, но пошёл.

Валера колол быстро и без шума: Ушастая даже не поняла ничего. Видно было, что в своём лесничестве он делал это десятки раз. Он сразу взялся за шкуру, а Леонид подошёл помочь. Вдвоём они управились, пока у Риты закипала вода.

Нож Валера мне вернул вытертым. Я повесил его обратно на пояс.

Первый кусок, с бедра, Рита сварила в колпаке отдельно. Мясо оказалось темнее говядины, почти бурое, и я наклонился понюхать: пахло оно говядиной, только сильнее, и ещё травой.

— Женя, — позвал я.

Женя уже стоял рядом. Новое у нас всегда первым пробовал он и относился к этому серьёзно, как к уроку, к которому надо подготовиться.

— Я тут. Наверное, должен, ну, вы знаете, губа, язык, — он оборвал себя и покраснел. — Прости, ты знаешь, конечно.

— Знаю. Давай по порядку.

Он понюхал кусочек и подержал его на запястье, потом на губе. Выждал сколько надо и только тогда взял в рот. Инна стояла рядом и смотрела на часы Стаса у себя на руке.

— Ничего не жжёт, — доложил Женя. — Вкус, я бы сказал, говяжий, только немного сладковатый, если можно так выразиться.

— Можно. Ешь.

Он жевал кусок медленно и тщательно, будто сдавал экзамен, и съел весь.

— Восемь часов, — объявила Инна. — До вечера мясо никто не ест. Если что-то почувствуешь, Женя, хоть что, сразу ко мне.

— Сразу к тебе, — повторил Женя. — Хорошо.

Я сам отрезал сырой кусок величиной с ладонь. Соли у нас не было: в корыте стояла мутная вода, которая ещё не выпарилась. Я повесил кусок вялиться на сучок над навесом, подальше от огня.

— Это зачем? — спросила Рита.

— Кошку помнишь? Её сырое солёное мясо давало равновесие. Посмотрим, что даст это, хоть и без соли.

— А если ничего?

— Тогда съедим, — ответил я. — Не выбрасывать же.

Рита кивнула и вернулась к туше.

Дима прибежал с ручья раньше, чем его позвали. Чебу у него на плече вертел головой и принюхивался к мясу. Борис бросил в траву жилку с жиром.

Чебу соскочил с плеча Димы и, схватив обрезок обеими передними лапами, утащил под навес. Там он сел к нам спиной и стал есть, громко чавкая и не обращая ни на кого внимания.

— Дядя Андрей, он ест! — Дима обернулся ко мне. — Ягоды не ел, а мясо ест! Я ему два дня ягоды давал, он отворачивался и лапой отпихивал. Я думал, у него живот болит. А он вон как чавкает.

— Ест, — согласился я.

— Значит, не заболел?

— Значит, ягоды ему просто не нравятся. Ты бы тоже не стал есть то, что не нравится.

Дима подумал и, видно, решил, что это убедительно. Он сел на корточки рядом с Чебу и стал смотреть, как тот доедает.