Хороший остров 3 (СИ), стр. 28

Родня? Или у людей одной фирмы с годами лица делаются похожими? Это я тоже отложил: сейчас было не до того.

— Валера, — сказал я, — собери к огню всех, кто может ходить, и носилки Нины Петровны тоже. Сейчас будем решать.

— Соберу, — сказал Валера. — Носилки мы возьмём с Борисом.

У общего огня собрались все. Носилки с Ниной Петровной принесли и поставили с краю, а Борис сел рядом на чурбак, положив ладонь на рукоять ножа за поясом. Иностранец встал позади всех, прислонившись к дереву, и смотрел на меня так внимательно, будто понимал каждое слово.

Святослав пришёл от дыры последним. Я видел, как он оставил вместо себя на посту Гошу и отдал ему свисток.

Глеба с Серёгой посадили у стойки, рядом с первым военным, чтобы все их видели. Серёга сидел, отвернувшись от Глеба.

Я рассказал всё, что услышал у ручья: про охрану из Дубая и хозяина с кейсом, из которого Серёга однажды видел свет, про форму в ту ночь и шлюпку на корме, про старшего, который велел собирать людей. Пересказал и то, что сказал Глеб.

Про то, что мне показалось насчёт военных, я промолчал. Пока это была только догадка, и вываливать её на лагерь я не стал.

Когда я договорил, первым заговорил Филипп. Он стоял впереди всех, и лицо у него было красное.

— Охрана, — сказал он. — Вооружённая охрана на моём судне, с ножами и в форме, жила на четвёртой у служебных кают, и меня никто не поставил в известность.

— Ты их не знал, — сказал я.

— Я их не знал! — Филипп повысил голос, и я впервые услышал, как он кричит. — Я обязан знать каждого, кто поднимается на борт с оружием, это моя работа. Кто-то провёл их мимо меня и мимо капитана, а я об этом узнаю здесь, на острове, от вот этого.

Он ткнул пальцем в сторону Серёги. Серёга сжался.

— Я хочу сам допросить его про хозяина: кто провёл их на борт и с кем он там договаривался, — потребовал Филипп. — Это касается судна, и это моё дело как старпома.

Тут он был прав. Про судно он знал больше всех, и спрашивать умел по пунктам, а я бы так не сумел.

— Допросишь при мне, — сказал я.

— Почему при тебе?

— Потому что Серёга при тебе будет бояться. А при мне уже не боится.

Филипп посмотрел на Серёгу, потом на меня и, подумав, кивнул.

— При тебе, — сказал он. — Но спрашиваю я, и по порядку: кто провёл их на борт и через кого. Ты не перебиваешь.

— Не перебиваю.

Злился он теперь не на меня, и это было видно: он всё время косился на военных у стойки.

— Ну так решай, — Олег шагнул вперёд. — Ты же обещал, утром решим. Вот и утро, ты всё узнал. Они нас в рабы хотели, ты сам сказал. Чего ещё ждать?

— Подвесить всех четверых, — подхватила Света. — Пусть посидят, как мы сидели.

— Мы сидели, а они пусть повисят, — хмыкнул Артём. — Справедливо.

Люди зашумели. Кто-то сзади поддержал Свету, а кто-то крикнул:

— Хватит с них и верёвок!

Нина Петровна на носилках подняла руку, и Борис наклонился к ней.

Я ждал, пока стихнет, и перекрикивать никого не стал.

— Подвешивать не будем, — сказал я, когда стало тише. — Это я сказал ночью и скажу ещё раз. Мы их подвесим, а они через неделю скажут, что мы такие же, как они, и будут правы.

— Тогда пусть уходят, — сказал Артём. — Выгнать их в лес, и всё. Пусть там друг друга охраняют.

— Они знают наши посты и дыру в круге, — ответил я, — и где спят дети, тоже видели. Ножи они себе найдут или сделают. Через неделю они придут ночью сами, и мы будем сидеть и гадать, с какой стороны.

Артём открыл рот и закрыл.

— Таких на судне сдают в полицию в первом порту, — сказал Филипп. — Полиции здесь нет, и порта тоже нет, значит, решать придётся нам. А решение тут одно, ты сам знаешь какое.

— Знаю, — сказал я. — Только ты ведь его сам не исполнишь. И Олег не исполнит. Исполнять придётся кому-то, кто сможет. А потом этот кто-то будет с нами жить.

Я посмотрел на Леонида. Леонид смотрел в огонь и в разговор не вмешивался.

— Глеб сказал: кто с ножом, тот и прав, — напомнил я Филиппу. — Если мы их убьём, мы с ним согласимся. Я с ним соглашаться не собираюсь.

Филипп помолчал. Возражать он не стал.

— Значит, держать, — сказал я. — Держать так, чтобы ни сбежать, ни сговориться они не могли, и чтобы на них не уходило по четыре человека на ночь.

— На верёвках у дерева? — спросил Валера. — Долго не продержим. Верёвку перетирают, мы уже видели.

— В яме, — сказал я.

Люди переглянулись.

— Выкопаем у стены Кольца, снаружи, глубокую яму, чтоб не вылезти, — продолжил я. — Сверху положим решётку из жердей и камни по краям, а над ямой поставим навес, чтоб дождь не заливал. Сидят они там только ночью. Воду и еду получают, как все, ни больше, ни меньше.

— Как все? — переспросила Рита. — Мы их и дальше кормить будем? Гиены на вечер осталось, и всё, дальше что Сева из верши вынет. Я и так на всех по ложке делю, а этим четверым ещё и отдельно носи.

— Будем, — ответил я Рите. — Днём они работают. Колодка на ногу, и на работу: воду таскать и землю копать. Работают, значит, и едят. Военных держим отдельно от Глеба с Серёгой, чтобы больше никто ни по чему не стучал.

— А дальше? — спросил Святослав. — Они у нас что же, навсегда?

— Не навсегда, — сказал я. — Кто работает и не врёт, выйдет, по одному и не сразу, когда так решит лагерь. Решать буду не я.

— Милый, — с носилок подала голос Нина Петровна, и все обернулись к ней. — Ты их только голодом не мори. Вы уж простите, что я влезаю. Я знаю, каково это, когда в день один плод. На голодный живот ни работать, ни думать не сможешь, у меня вон к третьему дню руки не поднимались. Пусть едят и работают, а там видно будет.

— Будут есть, — сказал я. — Как все.

Нина Петровна кивнула и опустила голову на носилки. Борис поправил ей одеяло.

— А Серёга? — спросила Инна. — Я про ногу. Копать ему на ней рано, укус откроется.

Это было первое, что она сказала мне за утро. Я повернулся к ней.

— Серёга сказал правду, — ответил я. — Он днём работает без колодки, под присмотром. Копать не будет, землю потаскает. Глеб в колодке. Пусть все видят, что за правду здесь снимают колодку.

Глеб у стойки громко хмыкнул.

— А если кто-то хочет их всё-таки подвесить, — сказал я и посмотрел на Олега, — давайте голосовать. Я не против, только с условием: кто поднимет руку, тот и вешает сам, своими руками. Верёвку я дам.

Стало тихо.

Олег посмотрел на свои руки и на Глеба, а потом уставился в песок у себя под ногами. Артём, стоявший за ним, отступил назад и спрятал руки за спину. Света поджала губы и ничего не сказала.

Руку никто не поднял.

— Тогда решили, — сказал я.

Борис рядом с носилками тяжело вздохнул и поднялся с чурбака.

— Опять колодки, — проворчал он. — Я за свою жизнь столько табуреток починил, а колодки ни одной не делал. А тут что ни день, то колодка. Одну-то хоть сегодня?

— Одну, для Глеба, — сказал я. — Старые две пойдут на военных.

— Чурбак нужен, — Борис огляделся, — и топор. Топор у дров, я знаю. Ладно. К полудню сделаю, если никто под руку не полезет.

— Переезд в Кольцо завтра, — сказал я всем. — Яму начинаем сегодня. Кто идёт наверх, тот идёт с Валерой.

Люди расходились по работам, переговариваясь, и у навеса кто-то даже засмеялся. Ночью было не так.

Олег ушёл последним. Проходя мимо меня, он замедлил шаг, будто собирался что-то сказать, но так и прошёл молча. Догонять его я не стал.

К Кольцу пошли после полудня, когда Борис, ругаясь на чурбак, принёс третью колодку. Глеба мы обули в неё у стойки, и он сам притопнул ногой, проверяя, как сидит.

— Тесновата, — сказал он. — Борис, ты на меня мерку снимал, что ли?

— На тебя, — не поднимая головы, буркнул Борис.

Шли вверх по ручью, а там по тропе к бугру. Впереди шёл Валера с луком, а за ним по одному вели военных в колодках, с людьми по бокам. Мы с Серёгой и Леонид с Глебом замыкали. В колодках быстро не пойдёшь, и до Кольца мы добирались дольше, чем я рассчитывал.