Хороший остров 3 (СИ), стр. 26

Глеб с Серёгой были там же, где их оставили ночью. Леонид развязал им ноги, чтобы они могли сидеть по-человечески, а руки оставил за спиной. Глеб выглядел так, будто выспался. Серёга, кажется, вовсе не спал: под глазами у него было серо.

Люди подтягивались с мисками и вставали полукругом, оставляя между собой и связанными пустое место. Впереди всех стоял Филипп, и Олег со Светой пристроились рядом. Инна с Женей держались чуть сбоку, и на меня она не смотрела.

— Глеб, — сказал я, — ты ночью говорил, что хотел ослабить верёвку. Хорошо. А теперь расскажи всем, зачем ты на самом деле полез к пленному и откуда вы его знаете.

— Командир, — Глеб улыбнулся, — я ж сказал. Руки у него синие были. Пожалел человека.

— С ножом пожалел.

— А чем ещё? Узел у вас крепкий, зубами не возьмёшь.

Кто-то в толпе засмеялся и тут же замолчал.

— А Серёга ко второму зачем пошёл? — спросил я. — Тоже пожалеть?

Глеб пожал плечами, насколько позволяли связанные руки.

— Его спроси.

Я посмотрел на Серёгу, а он глядел на Глеба так, будто ждал, что Глеб ему сейчас подскажет, что говорить. Не дождавшись, он опустил глаза в траву.

— Серёга, — позвал я.

Он молчал.

— Серёга, — повторил я, — ты ночью встал на обе ноги, без рук. Нога у тебя, выходит, не так уж и болит. Куда ты шёл?

Серёга покосился на Глеба. Глеб чуть заметно дёрнул щекой, и Серёга снова уставился в траву.

Этого мне хватило. При Глебе он ничего не скажет, хоть стой тут до вечера. Глеб ему не разрешает, и Серёга его слушается: привык.

Я повернулся к людям.

— Я обещал, что спрашивать буду при всех, — сказал я. — Что он скажет, перескажу вам всё до слова. А спрашивать я буду одного Серёгу, без Глеба: при Глебе он молчит, вы это сами видите.

— Нет, — сразу сказал Филипп. — Я пойду с тобой. Я старпом, и если они с лайнера, я имею право знать, кто они.

— Узнаешь, как все, — ответил я. — Перескажу при тебе и при всех, а говорить Серёга будет со мной одним.

— Почему с тобой одним?

— Потому что он знает, что ты хочешь с ним сделать и при тебе будет бояться сказать лишнего.

— А тебя он не боится? — спросил Филипп.

— Вот это я и проверю.

Филипп хотел возразить ещё, но Валера, стоявший рядом, сказал ему что-то тихо, и Филипп, поджав губы, замолчал. Что именно сказал Валера, я не расслышал.

Дима соскочил с бревна и подбежал ко мне, прижимая к груди Чебу.

— Дядя Андрей, а можно я с вами к ручью? Я тихо буду.

— Нельзя, — сказал я. — У тебя больной на руках. Попробуй его напоить из ладони, а потом расскажешь мне, пил или нет.

Дима посмотрел на Чебу, вздохнул и пошёл обратно к матери. Ольга взяла его за плечо и усадила рядом с собой.

Я оставил Серёге руки связанными и, взяв его под локоть, поднял.

— Пошли к ручью, — сказал я.

Глеб проводил нас глазами.

— Серёга, ты там это, не простудись, — сказал он нам вслед.

Серёга споткнулся и пошёл дальше.

Леонид поднялся от дерева и, ни слова не говоря, двинулся за нами. У навеса я оглянулся: он шагал следом не торопясь и нёс на плече дубину.

У ручья было тихо, только вода шумела на камнях у запруды. Я усадил Серёгу на плоский валун у самой воды, а сам сел напротив, чуть ниже, чтобы смотреть на него снизу. Сверху я бы на него давил, а давить мне пока было рано.

Леонид остановился в стороне, шагах в двадцати, и сел на камень лицом к нам. Дубину он положил поперёк колен.

Серёга посмотрел на него и сразу отвёл глаза.

— Пить хочешь? — спросил я.

— Нет. То есть да.

Я зачерпнул ему воды в ладонь и поднёс. Серёга выпил, облизал губы и сел ровнее.

— Я ничего не знаю, — быстро сказал он. — Правда. Глеб сказал, я и пошёл. Мне сказали, я пошёл. Я ж говорю.

— Ты ещё ничего не говоришь, — сказал я. — Я тебя пока ни о чём не спрашивал. Сиди и слушай.

Серёга замолчал.

— На другой день, как вы пришли, Глеб сказал Филиппу, что ваша каюта на четвёртой палубе, — начал я. — Аня из экипажа его поправила: на четвёртой пассажиров не селят. Глеб сказал, что перепутал. Ты тогда лежал в жару и не слышал, так что я тебе рассказываю. Где ваша каюта была, Серёга?

— Я… я не помню. Мы ж на воде все головой побились. Я ж говорю, у всех так.

— У всех, — согласился я. — Дальше. Пленный днём стучал пальцами по стойке, то по разу, то по два, а Глеб ему отвечал ложкой по миске, и это слышал Женя. Потом у Бориса пропал нож. Ночью этот нож оказался у Глеба. А ты встал и пошёл ко второму военному, и Леонид положил тебя у самого дерева. Леонид сказал, что ты своего хотел развязать, так и сказал.

Серёга дёрнулся.

— Он сам так сказал! Я ничего не говорил.

— Ты и сейчас ничего не говоришь. Я рассказываю, что видел. А видел я, что вы с Глебом этих двоих знаете давно, и они вас знают.

Серёга смотрел на воду. Губы у него шевелились, как будто он хотел что-то сказать и сам себя останавливал.

Это было хорошо. Отпираться он больше не пытался, значит, понял, что я знаю.

— Теперь про ногу, — сказал я.

Он сразу посмотрел на ногу, на повязку на бедре.

— Когда Глеб тебя принёс, ты был серый, — продолжил я. — Жгут на тебе стоял с заката, и ногу ты бы потерял. Тебя положили к огню, и Инна ослабила жгут. Наутро, когда у тебя начался жар, она сидела с тобой и поила тебя по глотку. Лагерь тебя кормил, хотя у нас самих еды не хватает.

— Я… спасибо, — выговорил Серёга. — Я ж не спорю.

— Я тебя уже раз вытащил, Серёга, — сказал я. — И хватит об этом. Считаться я не буду.

Он сглотнул.

— Теперь про лагерь. Ты слышал ночью Олега?

Серёга кивнул.

— Олег, Света и Артём хотят вас с Глебом подвесить. Филипп хочет решить всё сразу и не ждать. Десять человек из наших сидели у того военного шесть дней на одном плоде в день, и после этого им очень хочется кого-нибудь подвесить. Я их понимаю.

— А ты? — спросил Серёга.

— А я пока не даю. Чтобы не давать и дальше, мне надо знать, за кого я заступаюсь. Я не хочу чтобы вышло так, что я за тебя заступился, а через неделю увидел тебя ночью у шалашей с ножом. Понимаешь?

Серёга молчал. Я видел, что понимает.

Я кивнул на Леонида.

— А вот он ждёт, — сказал я. — Не скажешь мне, будешь говорить с ним. Он меня ночью об этом очень просил.

Серёга посмотрел на Леонида. Тот поймал его взгляд и, перехватив дубину поудобнее, с улыбкой помахал ему рукой.

Тут Серёга побледнел.

— Ты же ночью при всех сказал, что пытать не будут, — тихо выговорил он.

— Сказал, — подтвердил я. — Я и не буду.

Он понял, что значит «я». Хотел спросить, но не спросил.

Я выждал. Серёга теперь дышал часто, и пальцы у него за спиной, я видел по плечам, сжимались и разжимались. Но говорить он всё ещё не начинал. Чего-то ему не хватало.

Это я и приберёг под конец.

— Я тебе кое-что расскажу про распадок, где второй военный держал людей, — сказал я. — Ты там не был, а я был: я за ними ходил.

Серёга поднял на меня глаза.

— Их там было десять человек, связанных по рукам, — начал я. — Сидели они под скалой пять или шесть дней, сколько точно, они сами не помнят. Он давал им раз в день по глотку воды из фляги и по одному плоду на каждого. Работать он их не заставлял, просто держал.

— Я не знал, — быстро сказал Серёга. — Правда, я…

— Там была Нина Петровна, та, что у огня на носилках, — продолжил я, не слушая. — Ей лет шестьдесят, у неё ноги больные. Когда я пришёл, она лежала связанная и уже не могла встать, а парню, который пробовал отойти в сторону, он разбил лицо. Нину Петровну мы до лагеря два дня несли на носилках.

Серёга смотрел на меня и не моргал.

— Скажи мне одно, Серёга, — сказал я. — Ты тоже так хотел?

— Нет!

Он дёрнулся всем телом, так что чуть не съехал с валуна.

— Нас никто не спрашивал! — закричал он. — Нас никто не спрашивал, понял? Я не хотел! Я ничего этого не хотел!

Леонид на своём камне перестал улыбаться и выпрямился.