Хороший остров 3 (СИ), стр. 25

Своих я собрал за навесом, подальше от стойки, чтобы нас не слышали ни Филипп, ни Глеб.

Валера пришёл с луком, хоть стрелять тут было не в кого, а Женя сел на корточки, всё ещё держась одной рукой за шею. Леонид подошёл последним, оставив вместо себя у дерева Стаса.

— Стас, не спать, — уходя, бросил он.

— Инну позвать? — спросил Женя.

— Не сейчас, — сказал я.

Женя посмотрел на меня, но промолчал. Про Инну он знал больше, чем я, и сегодня ему от неё ещё попадёт.

— Ну, — сказал Валера, — говори, Андрей. Чего надумал?

— Давай ты первый, раз видел их ближе всех, — сказал я.

Валера поскрёб подбородок, не выпуская лука из другой руки.

— Мне не нравится, что этих двое и тех двое, — сказал он. — Глеб полез к первому, а хромой Серёга ко второму. Они не случайно разошлись, у них всё было поделено. Значит, они знают друг друга, и знают давно. Я так думаю: это одна компания. Где-то за лесом, может, и ещё такие же ходят, а мы тут сидим и их кормим.

— Я тоже так думаю, — сказал я. — Нож был один, и взял его Глеб, а Серёга пошёл ко второму с пустыми руками и не спорил. На ходу так не делят, это решают заранее.

— Тогда надо понимать, — Валера помолчал, — что, пока они здесь, они опасны всему лагерю, вплоть до Нины Петровны на носилках и пацана. Мне за себя не страшно, я за себя постою.

Женя кивнул и, поморщившись, снова взялся за горло.

— Я, возможно, скажу очевидное, — проговорил он, — но он прыгнул на меня прямо с места, ни секунды не раздумывая. Он, простите, вовсе не спал, а ждал: знал, что Глеб придёт, и знал когда. Днём они перестукивались, я же слышал: пленный стучал по разу и по два, а Глеб отвечал ложкой. Они договорились, Андрей, и знали, что делают.

— Ты испугался? — спросил я.

— Я? — Женя удивился. — Я, конечно, испугался. Но я сейчас не про себя. Я про то, что они могли пойти не на меня, а к шалашам.

— Вот, — сказал Валера. — И я про то же.

Я слушал их и соглашался с каждым словом. Сам я весь вечер думал то же самое, лёжа за навесом в траве.

Леонид всё это время молчал, грыз травинку. Теперь он её выплюнул.

— Дай их мне, — сказал он. — До утра. Я им языки развяжу так, что они тебе ещё и про своих бабушек расскажут.

— Нет.

— Чего «нет»? Ты сам видишь, парень, по-хорошему они не скажут. Глеб вон смеётся. Ему верёвка на руках что щекотка.

— Пытать здесь никого не будут, я это при всех говорил, — сказал я. — Отдам их тебе сейчас, и утром мне никто ни одному слову не поверит, и правильно сделает.

Леонид фыркнул и ища поддержки посмотрел на Валеру. Валера смотрел в землю.

— На меня не смотри, — не поднимая головы, сказал он. — Я бы их сам потряс, не спорю. Только он это при всех сказал, а слово его, не моё. Утром пусть попробует по-своему.

— А если не скажут? — спросил Леонид. — Ты спросишь, они посмеются, и что?

— Я сам попробую надавить, только без рук.

— А не выйдет? — не отставал Леонид.

Я подумал.

— Не выйдет, — сказал я, — тогда говорить с ними будешь ты.

Леонид заулыбался. Хлопнув меня по здоровому плечу, он поднялся.

— Вот это разговор, — сказал он. — Пойду посторожу. Пусть ко мне привыкают.

Он ушёл к дереву и уселся там напротив Глеба, нарочно так, чтобы тот его видел.

Отдавать их Леониду я вообще не собирался, только ему знать об этом было необязательно, а Глебу с Серёгой тем более.

— Кого ты будешь спрашивать первым? — тихо спросил Валера.

— Утром скажу.

Валера кивнул, не споря. Этому он научился в последние дни, и мне это нравилось.

— Иди спать, — сказал я Жене. — И Инне скажи, что я её не звал. Ты ей всё равно расскажешь.

— Расскажу, — честно признал Женя. — Она спросит, где я был и что с шеей, а врать ей я не умею. Я, возможно, скажу лишнее, но пусть лучше от меня, чем утром, при всех от Филиппа.

Огонь у стойки Леонид поддерживал сам, а я сел у общего, где угли ещё держались под золой. Ложиться было бессмысленно: после драки я весь гудел, а ухо, по которому мне заехал Глеб, горело и дёргало.

Я его потрогал. Ухо распухло, и на ощупь оно было горячим, как пирожок с лотка. Я сказал телу, что в следующий раз уворачиваться надо быстрее, и тело, как обычно, промолчало.

Глеб всё время врал, с первого дня. Про каюту он сказал, что на четвёртой палубе, а Аня его тут же поправила: пассажиров там не селят. Глеб ответил, что перепутал. Если бы он и правда перепутал, он бы задумался, а он назвал палубу сразу, не думая. Значит, сказал правду и тут же сообразил, что сболтнул лишнего.

Пленный стучал пальцами по стойке, а Глеб отвечал ему ложкой по миске, и Женя это слышал. Они сговаривались днём у всех под носом, и, кроме Жени, никто этого не заметил.

У бревна пропал нож Бориса. Сегодня ночью Глеб пополз к первому, пока Серёга шёл ко второму, и Леонид сказал про Серёгу «хотел развязать своего». Своего.

Всё это было складно, но ничего не объясняло. Кто они? Зачем им двое военных, которых все считают немыми и злыми?

От Глеба я толку не ждал: он на всё ответит «командир» и посмеётся, а надавлю, так будет только шире улыбаться. Ему нравится, когда на него смотрят.

С Серёгой по-другому. Глеб принёс его к нам на себе, а у Серёги на ноге был жгут. Сам он был совсем серый, а наутро у него начался такой жар, что Инна боялась за ногу. Он выкарабкался, потому что его поили по глотку и смотрели за раной. Это он знает, хоть и притворялся потом, что ему хуже, чем было.

А ещё сегодня ночью, перед тем как встать, Серёга лежал лицом к Глебу и ждал, пока тот поползёт. Сам, без Глеба, он не начал.

Значит, Серёга.

Как с ним говорить, я тоже прикинул. Бить я не буду, да и не надо. Пусть сам поймёт, куда попал: вытащил его я, а подвесить хотят другие. Ещё пусть знает, что Леонид у дерева только и ждёт, когда я отступлюсь, и что было в распадке.

Мешало одно: я обещал спрашивать при всех, а при Глебе Серёга рта не раскроет, потому что смотрит на него как на старшего.

С этим я решил не спешить: посмотрю, как пойдёт при людях, там и решу.

Про Инну я тоже подумал. Днём она просила меня ничего от неё не скрывать. Я обещал, а к вечеру всё-таки скрыл. Ночью я её снова не позвал. Я себе объяснил, что не хотел втягивать её в разговор, где Леонид предлагает развязывать языки. Объяснение вышло так себе, и я это понимал.

Небо над лесом посерело, и я поднялся.

К утру лагерь собрался у общего огня сам, звать никого не пришлось. Рита разложила по мискам остаток вчерашней гиены. За ночь мясо остыло и стало жёстким. Рита, никого не пропустив, молча обнесла всех по кругу.

Валера взял миску и, понюхав, посмотрел на Риту.

— Опять она, — сказал он. — Я скоро сам буду по ночам выть, как эта гиена.

— Не нравится, отдай Леониду, — ответила Рита.

— Я не говорил, что не нравится. Я говорил, что опять.

Он сел и стал есть, а Леонид, проходя мимо, заглянул к нему в миску.

— Давай помогу, — сказал он. — Мне она и в десятый раз пойдёт.

— Своё ешь, — сказал Валера и прикрыл локтем миску. — Я ворчу, а не отдаю.

Дима сидел на бревне рядом с Ольгой. На коленях у него был Чебу, а в кулаке горсть тёмно-красных ягод с куста у промоины. Он подносил ему ягоды к морде по одной, а тот каждый раз отворачивался.

— Дядя Андрей, — Дима поднял на меня глаза, — он опять не ест. Я ему самых спелых и мягких нарвал, а он нос воротит, и вчера не ел, и позавчера. Он заболел?

— Не знаю, — сказал я честно. — Ты его поишь?

— Пьёт.

— Тогда пусть пока пьёт. Ягоды не выбрасывай, вдруг передумает.

Дима кивнул и сунул ягоды в карман шорт.

— Куда ты их? — сказала Ольга. — В карман? Ты же на них сядешь и весь красный будешь. Ну куда ты их?

— Дядя Андрей сказал не выбрасывать, — возразил Дима.

Ольга вздохнула. Карманы у него к вечеру будут красные, и она это поняла не хуже меня.

Чебу меня беспокоил, но с ним я решил разобраться потом: сегодня у меня было дело важнее. Я подошёл к стойке.