Хороший остров 3 (СИ), стр. 23

Женя сидел у огня лицом к пленному. Голова у него клонилась на грудь и снова поднималась, и выходило это так правдоподобно, что я на всякий случай пригляделся. Глаза у него были открыты.

Напротив него Сева, обняв колени, смотрел в огонь.

Дальше, за навесом, у дерева, был второй военный. Он лежал на боку, привязанный за пояс к стволу, а рядом с ним, на земле, раскинулся Леонид. Леонид храпел громко, с присвистом, и, если бы я не знал, я бы ему поверил.

Глеб с Серёгой лежали у почти прогоревшего общего огня: Глеб на спине, а Серёга на боку, лицом к нему.

— Ну? — одними губами спросил Валера.

— Лежат.

Мы тоже лежали.

Тело хотело перевернуться и почесать нос, и я ему не давал.

Когда зрение гасло, я ел следующую личинку и ждал, пока оно вернётся, поглядывая краем глаза на огонь у стойки. Огонь прогорал, и Женя, как договорились, подбрасывал в него ветки всё реже.

Сева задремал по-настоящему: поклевал носом, как Женя, и завалился на бок. Женя посмотрел на него и не стал будить.

Огонь у стойки прогорел до углей.

Глеб зашевелился.

Приподнявшись, он какое-то время смотрел на Женю, а потом медленно огляделся. Лагерь спал. У дыры Святослав что-то говорил Борису, но отсюда было не разобрать, и смотрели они оба в лес.

Глеб встал на четвереньки и пополз.

Полз он умело и низко, переставляя руки так, чтобы не шуршать травой, и обходил те места, куда падал свет от углей. В правой руке у него что-то блеснуло.

Это был длинный широкий нож Бориса, тот, что раньше был у первого военного.

Я так и думал. Глеб ведь спрашивал про ножи у Гоши, и, хоть Гоша ему не ответил, отвечать было и не нужно: Борис весь день строгал этим ножом у навеса, на виду. Военных ножей в лагере два. Один у меня на поясе, и ночью его у меня не вытащишь, а второй у хромого Бориса, который встаёт с бревна, опираясь на руку, и уходит к Нине Петровне, оставляя на траве нож. Глебу оставалось только дождаться, пока отвернётся Борис.

Валера рядом со мной перестал дышать. Я положил ладонь ему на спину: рано.

Глеб дополз до стойки и замер за спиной у пленного. Женя у огня клевал носом. Глеб посмотрел на него, на спящего Севу, и, приподнявшись, поднёс нож к верёвке на руках пленного.

Пленный не шевельнулся. Он не спал.

Серёга у общего огня откинул одеяло и легко, без рук, встал на обе ноги. Чуть припадая на раненую, он быстро пошёл к дереву, где лежал второй военный.

Леонид храпел.

Глеб перерезал верёвку.

Пленный выдернул руки из-за столба и бросился вперёд, через угли, на Женю. Он прыгнул прямо с места, как сидел, и Женя, который всё это видел, успел только откинуться назад.

— А-а-а! — закричал Женя. Кричать он и правда умел.

Я вскочил.

До стойки я добежал. Глеб стоял ко мне спиной, глядя, как пленный валит Женю, и обернулся на мой топот, когда я был уже рядом.

Левую руку я прижал к груди. Шить её больше было нечем, и рвать её я не имел права.

Правым плечом со всего разбега я ударил Глеба в грудь, всем своим мягким весом, а веса у этого тела хватало. Глеб отлетел спиной на стойку и, не выпустив нож, низко, на уровне живота, им махнул.

Я поймал его запястье одной правой и сразу вывернул наружу, от себя, чтобы лезвие смотрело в землю. Глеб зашипел и ударил меня свободной рукой в ухо.

В ухе зазвенело. Руку я не отпустил и только сильнее сжал.

Я крутил его дальше за запястье, и он, чтобы не вывихнуть себе руку, сам пошёл за ней вниз, на колени. Нож упал в траву, и я на него наступил. Он снова попытался ударить, а я, не отпуская его руки, провернул сильнее и потянул вниз, к земле. Глеб стиснул зубы от боли и злобно прошипел, но опустился на землю, сдаваясь. Видимо, понял, что он попался на мою уловку. Затем, я всем весом надавил ему на позвоночник коленом и придавил правой рукой его за шею в землю.

Глеб дёрнулся раз и затих. Дышал он тяжело, в траву.

— Лежи, — сказал я.

У огня возились. Пленный сидел на Жене верхом и тянулся к его горлу, а Женя держал его за запястья обеими руками и, кажется, не собирался отпускать.

— Стоять! — рявкнул Валера.

Он стоял в шаге от них, с натянутым луком. Стрела смотрела пленному в лицо, так близко, что промахнуться было нельзя.

Пленный поднял голову и посмотрел на стрелу, а потом на Валеру. Отпустив Женю, он медленно сел на пятки и развёл руки в стороны ладонями вперёд.

— Вот и молодец, — сказал Валера. — Сиди. Дёрнешься, и я тебя не пожалею.

Женя выбрался из-под него и отполз к стойке. Он сидел, держась за горло, и ртом хватал воздух. Крови я на нём не видел.

— Женя! — позвал я.

— Я цел, — прохрипел Женя. — Извини, то есть… цел.

У дерева кто-то коротко вскрикнул. Я повернул голову.

Серёга лежал лицом в землю, а Леонид заламывал ему руку, упёршись коленом в спину. Второй военный так и остался лежать на боку у ствола и даже не пытался подняться.

— Этот своего развязать хотел, — сообщил Леонид. — Шустрый какой для раненого! Пусть Инна посмотрит, а то я ему ногу сейчас вылечу.

— Я ничего не делал, — быстро сказал второй военный. — Скажите им, я просто лежал.

— Лежал, — согласился Леонид. — Лежи дальше.

Сева проснулся от крика. Усевшись, он молча оглядел всё это круглыми глазами и кинул в угли охапку сухих веток. Огонь вспыхнул, и у стойки стало светло.

У дыры длинно засвистел Святослав, на весь лагерь.

Я сидел на Глебе, и у меня под перевязью горело плечо. Шов, видно, выдержал, иначе было бы мокро. Правая рука на Глебовой шее дрожала, но не разжималась.

Глеб повернул голову, насколько я ему позволил, и скосил на меня глаз.

— Ты же в Кольце, командир, — хрипло сказал он.

— Как видишь, — ответил я. — Вернулся.

Лагерь быстро сбежался. От шалашей и от общего огня шли люди с палками и головнями и останавливались у стойки, увидев, что тут уже всё кончилось.

Стас прибежал с верёвкой, будто знал, что понадобится. Может, и знал: верёвка у него всегда была под рукой.

— Вяжи, — сказал я. — Этого первым.

Глеба мы связали вдвоём со Стасом: руки ему завели за спину и притянули к ногам так крепко, что встать он уже не мог, только сидеть. Я держал, а Стас вязал. Глеб не сопротивлялся, а когда попробовал засмеяться, поперхнулся травой.

Первого пленного Валера, не опуская лука, отвёл обратно к стойке, и Леонид привязал его к столбу заново, новой верёвкой и двойным узлом. Потом он связал Серёгу и усадил рядом с Глебом.

Верёвку второго военного у дерева я проверил сам: она была целая, и узлы никто не трогал. До него Серёга не дошёл.

— Я лежал и никого не звал, — повторил второй военный.

— Знаю, — сказал я. — Лежи.

Инна протолкалась к Жене и, присев перед ним, повернула его за подбородок к огню. Осмотрев и ощупав ему горло, она сказала:

— Сглотни.

— Больно? — спросила она.

— Нет. То есть да, но не очень. Он почти ничего не успел.

— Почти, — повторила Инна. Она подняла на меня глаза и долго смотрела.

— Я тебя днём просила, — сказала она. — Ты сказал «не буду». Ладно, это потом.

Она опять повернулась к мужу.

— Инна, — позвал я. — Посмотри Серёгу. Ногу и лоб.

Подойдя к Серёге, она без церемоний положила ладонь ему на лоб, а потом отвернула край штанины над раной. Серёга дёрнулся и отвёл глаза.

— Жара со вчерашнего дня нет, если я хоть что-то понимаю, — совсем ровным голосом сказала Инна. — Рана сухая, и края у неё розовые. Ходить ему больно, но ходить он может, и давно.

— А вчера ты его поила по глотку, — сказал я.

— Вчера он у меня глаза закатывал, — Инна вытерла о штаны руку. — Я думала, он слабый. А он, выходит, хороший актёр.

Серёга молчал.

— Актёр, — Глеб, не поднимая головы хмыкнул. — Нога у него и правда болит, она сама сказала. А тому я верёвку ослабить хотел, у него руки синие были. Ножом быстрее, вот и взял.

— Ослабил, — сказал я.

Глеб усмехнулся в траву и больше ничего не сказал.