Хороший остров 3 (СИ), стр. 22

Инна выжала тряпку и положила её на камень.

— Насколько лучше? — спросила она.

— Я слышу, как у тебя в горле щёлкает, когда ты сглатываешь.

— Это ты и раньше слышал.

— Раньше, через всю площадку я этого не слышал, — сказал Женя. — Извини.

Инна повернулась ко мне. Лицо у неё было спокойное, но тряпку она теперь держала обеими руками.

— И ты знал, — сказала она. — Со вчерашнего утра. И молчал. Почему мне сразу не сказали?

— Потому что не знали, пройдёт или нет. И сейчас не знаем. Если бы прошло к вечеру, тебе нечего было бы рассказывать.

— Мне нечего было бы рассказывать, — повторила Инна. — Андрей, он мой муж. Он съел вдвое против пробы, а я узнаю об этом последней.

— Предпоследней, — сказал Женя. — Если честно.

Инна посмотрела на него так, что он замолчал.

— Голова болит? — спросила она уже у него. — Уши? В глазах темнеет? Тошнит?

— Нет. Ничего. Только к вечеру становится тише. Вчера к вечеру было хуже, чем утром.

— Значит, проходит, — сказала Инна и, подумав, добавила: — Или не проходит, а устаёт. Не знаю, Женя. Лечить тебя мне нечем, а что с тобой, я не понимаю. Если начнёт болеть, сразу говоришь мне.

— Сразу, — пообещал Женя.

— А ты, — Инна повернулась ко мне, — больше ничего не скрывай, особенно от меня.

— Не буду, — сказал я.

Тут я соврал. Про сегодняшнюю ночь она знать не будет, и Женя ей не скажет. Мне нужно было, чтобы вечером лагерь ничего не ждал.

Инна подобрала тряпки и пошла наверх. Женя пошёл следом, чуть позади, и на ходу оглянулся на меня. Я кивнул ему, и он отвернулся.

К вечеру гиену сварили. Рита разложила её по мискам у общего огня, и лагерь ел молча.

Сева вернул мне нож, вытертый о траву. Он держал его рукоятью вперёд и, отдав, ещё долго смотрел на свои пустые руки, как будто жалел.

— Шкуры на кольях, — доложил он. — Обе. Соль кончилась, но на часть мяса хватило. Вот. А нож я об кость не тупил, в общем. Я смотрел. Вы проверьте, если что.

— Проверю. Шкуры хорошо.

Борис сидел у навеса и шарил ладонью по траве под собой. Потом поднялся, опираясь на здоровую ногу, и оглядел землю вокруг бревна.

— Кто взял нож? — спросил он громко. — Я тут строгал. Положил вот сюда, у бревна, и пошёл к Нине. Прихожу, нету.

Никто не ответил.

— Да сам ты его сунул куда-нибудь, милый, — с носилок подала голос Нина Петровна. — Сунул и забыл. Со мной так всю жизнь было: положу, а потом полдня хожу ищу. Найдётся он, куда ему тут деться.

Борис посмотрел на неё с обидой.

— Ничего я не забыл. Я всю жизнь в школе за инструментом смотрел, у меня ни одна стамеска не пропала. Хоть ученики и тащили всё, что не прибито.

— Найдётся, — сказал я. — Завтра при свете поищем. Никуда он из лагеря не денется.

Борис хмыкнул и сел, но под бревно ещё раз заглянул.

Я смотрел мимо него, на огонь. Глеб сидел там же, где сидел днём, рядом с Серёгой, и ел из миски, не поднимая глаз. До бревна, где строгал Борис, от него было рукой подать, если вытянуть руку и не вставать.

Значит, нож у Глеба или у Серёги под одеялом, а это одно и то же.

Можно было подойти и вытряхнуть одеяло, только потом я услышал бы, что нож туда положил кто угодно, а Глеб знать не знает, потому что раненого сторожит. Я остался сидеть.

Серёга открыл глаза. Приподнявшись на локте, он взял у Глеба свою миску и сам стал есть ложкой, не проливая. Ел он быстро, и глаза у него были ясные.

Вчера Инна поила его по глотку, и держала ему голову. Сегодня он держал миску сам, и голову тоже. Жар у человека так быстро не уходит, а если уходит, то человек весь мокрый и слабый, как после бани. Серёга мокрым не был.

Глеб сказал ему что-то вполголоса. Серёга сразу отдал миску и лёг обратно с закрытыми глазами.

Это было уже интереснее ножа.

Доев, я пошёл к навесу, где у второго военного, Леонид устраивался на ночь. Проходя мимо него, я нагнулся будто за щепкой у его ноги.

— У Бориса пропал нож, — тихо сказал я. — Думаю, у Глеба. И Серёга не такой больной, как лежит. Смотри за обоими.

— Понял, — Леонид даже не повернул головы. — Ну и хорошо. Значит, сегодня.

Я раздал посты, как раздавал всегда, вслух и при всех. К дыре сели Святослав с Борисом, и свисток остался у Святослава. Аню с Эдиком я поставил к щели наверху. У стойки с пленным на ночь Женя с Севой, а при втором, как всегда, Леонид.

Сева кивнул. Женя тоже кивнул и пошёл за дровами для стойки, и руки у него, когда он брал охапку, почти не дрожали.

Валера закинул лук за спину и взял у Риты свёрток с варёной гиеной.

— Это тебе на ночь, — сказала Рита. — И не геройствуй там.

— Я никогда не геройствую по ночам, — сказал Валера. — Я сплю.

Мы не спеша пошли вверх, к ручью и к тропе на бугор, пока было светло, чтобы нас видели от каждого огня. У поворота тропы я оглянулся.

У общего огня все уже смотрели в свои миски. Глеб смотрел нам вслед. Увидев, что я обернулся, он поднял руку, как машут знакомым, и снова опустил.

В Кольце, у входа, мы поужинали Ритиной гиеной, и Валера ворчал:

— Гиена у Риты вышла лучше, чем гиена того заслуживает. Если так пойдёт, я её скоро полюблю.

Бурёнки в загоне встретили нас без шума. Старшая подошла к жердям и, понюхав Валерин рукав, отошла: видно, решила, что мы свои.

Солнце село в море. Я развернул свёрток Эдика и съел первую личинку, пока было светло.

Тёмных оставалось меньше, чем мне бы хотелось. Вчера я ел их всю ночь, и свёрток похудел. Но окна от них были длиннее, чем от белых, и если не торопиться, на одну ночь мне должно было хватить, а на вторую уже нет. Эдика надо будет отправить за ними снова, а то и сходить с ним самому.

Валера сидел рядом и смотрел вниз, в сторону лагеря.

— Глеб тебе рукой помахал, — сказал он. — Видел?

— Видел.

— Я бы на твоём месте после этого не спускался, — Валера помолчал. — Шучу. Я бы спустился. Но мне бы это не понравилось.

— Мне тоже не нравится.

Стемнело быстро. Первым пропал лес за загоном, а следом жерди вместе со стеной Кольца рядом со мной. Зрение пришло, когда я уже не различал собственной руки, и я разом увидел стену с жердями и Валеру с луком.

— Пошли, — сказал я.

Валера встал и взял меня сзади за пояс шорт. Так он не отставал и не терял меня в темноте, а я шёл впереди и выбирал, куда ему ставить ногу.

Тропа с бугра спускалась к ручью по корням и камням. Днём я её знал наизусть, а ночью, с новыми глазами, видел каждый корень. Валера сзади не видел ни одного.

— Корень, — говорил я.

— Вижу, — отвечал он и спотыкался.

У ручья я остановился и съел вторую личинку, не дожидаясь, пока первая перестанет действовать: пусть лучше окна накладываются, чем зрение кончится на полдороге.

Дальше пошли медленно. Внизу, за деревьями, светили огни лагеря. Самый большой горел у дыры, где сидели Святослав с Борисом, а самый слабый за навесом, у стойки. От огня у меня в глазах резало, и я старался смотреть мимо, в сторону. По этой причине я и не дал Валере личинок.

У щели сидели Аня с Эдиком. Аня смотрела в лес, держа острогу на коленях, а Эдик, привалившись к ней плечом, клевал носом. Огонь у них горел ровно и слепил обоих: я видел, как Аня щурится, вглядываясь в темноту в трёх шагах от себя.

По правому краю я прошёл щель, там, где свет кончался. Камень справа от меня даже не шевельнулся. Валера шёл следом, держась за мой пояс, и ни одна ветка у него под ногой не хрустнула: о корни он спотыкался, а ходить тихо умел лучше меня, даже вслепую.

Аня повернула голову в нашу сторону и посмотрела прямо на меня. Я замер. Она посмотрела ещё немного и, подбросив в огонь сухую ветку, снова отвернулась к лесу.

За навесом, у края площадки, мы легли в траву рядом, лицом к стойке. До пленного было рукой подать.

Отсюда я видел всё.

Первый пленный сидел у стойки, прислонившись к ней спиной, с руками, заведёнными назад и привязанными к столбу. Голова у него была опущена. По тому, как ровно он дышал, я не мог понять, спит он или нет.