Хороший остров 3 (СИ), стр. 21

Женя побледнел, но кивнул.

— А если он на меня? — спросил он тихо. — Ну, Глеб. Если он первым делом ко мне?

— Тогда кричи как можно громче. Мы будем совсем рядом.

— Я громко могу, — сказал Женя. — Я на линейке, бывало, без микрофона… Извини. Могу.

— А Чебу? — спросил Леонид. — Ваш синий. Пусть пацан ему скажет это своё, «Пли», и он на них посмотрит. Он же на военного смотрел, тот стоял как столб.

— Чебу после той ночи не набрал сил, — ответил я. — Дима его который день кормит, а он отворачивается от ягоды. И Диму я в это не потащу: ему восемь лет.

— Почти, — сказал Женя.

— Почти, — согласился я. — Тем более.

Леонид пожал плечами, как будто предлагал из вежливости.

— Нож, — сказал Валера. — У Глеба нож есть?

— Пока нет. Но он спрашивал у Гоши, сколько у нас ножей и у кого.

— И кто ему ответил? — спросил Валера.

— Никто. Гоша сказал, что не знает.

Он кивнул так, что было видно: ответа Гоши ему мало.

— Тогда смотрим за ножами, — сказал он. — Твой у Севы, второй у Бориса.

— Мой ко мне вернётся, когда Сева дорежет. А за Борисовым смотрим.

Леонид поднялся с корточек и отряхнул колени.

— Ну смотри, парень, — сказал он. — Возьмёшь его на деле, я тебе слова не скажу. А если он нас на деле возьмёт, я тебе тоже ничего не скажу, потому что будет некому.

— Весело, — сказал Валера. — Опять ночевать без ужина.

— С ужином, — пообещал я. — Рита сварит гиену. Возьмёшь с собой.

— Гиену, — скривился Валера. — Ладно. Гиену так гиену.

Сверху по промоине уже снова спускались Сева с Гошей. Леонид, не попрощавшись, пошёл им навстречу, а потом мимо них, вверх, к лагерю, сунув руки в карманы.

Вместе нас видеть было не нужно.

Второй контейнер с мясом я понёс в лагерь сам, прижав его к здоровому боку.

Корыто стояло на солнце у края площадки, и Сева уже раскладывал в нём куски и, присыпая их солью из колпака, бормотал себе под нос, что её мало. Рита забрала у меня контейнер и, заглянув в него, поджала губы.

— Опять гиена, — сказала она. — Валера и так грозится, что скоро мяукать начнёт, а теперь, выходит, залает.

— Шутит, — сказал я. — Лаять он не умеет, только ворчать.

— Это я знаю, — Рита понесла контейнер к огню.

У шалаша Ольги сидел на бревне Дима, а у него на коленях лежал Чебу. Дима держал у его носа тёмно-красную ягоду и уговаривал шёпотом. Чебу открыл один глаз и, посмотрев на ягоду, отвернул морду к Диминому животу.

— Он не хочет, — увидев меня доложил Дима. — Я ему уже третью даю, а он не хочет, и вчера не хотел. Мама говорит, это он устал. А я думаю, может, ему другие ягоды надо, с другого куста?

— Может. Пусть спит. Захочет есть, сам у тебя из руки возьмёт.

— А если не захочет?

— Захочет, — сказал я. — Он же не глупый и видит, что ты его ждёшь.

Дима подумал и на всякий случай положил ягоду себе в карман.

Филипп сидел у общего огня с Аней. Он что-то у неё спрашивал, она отвечала, а он кивал и шевелил губами, повторяя за ней. Свою роль он вёл в голове и, кажется, держал её там лучше, чем другие держат на бумаге.

Увидев меня, он поднялся. Аня осталась сидеть, но стала смотреть на меня.

— Андрей, — сказал Филипп. — Подойди.

Я подошёл. Он подождал, пока я встану напротив, и громко заговорил, чтобы слышали у навеса и у корыта.

— Ты обещал разговор о старшем. Ты сказал: до завтра. Завтра было вчера. Сегодня ты опять с утра у ручья, а лагерь опять ждёт. Я требую голосования. Сегодня.

У навеса перестали стучать. Олег, который строгал жердь, опустил нож и посмотрел на нас. Света рядом с ним села прямо.

Глеб сидел у огня рядом с Серёгой. Серёга лежал на своём одеяле с закрытыми глазами. Глеб смотрел на угли.

— Голосовать о чём? — спросил я.

— О том, кто здесь решает, — ответил Филипп. — И почему. Я скажу по пунктам, чтобы ты потом не говорил, что я не объяснил.

— Говори.

— Первое, — он загнул палец. — Я тебе не доверяю. Я это говорил на берегу и скажу ещё раз. Я видел тебя в рубке в ту ночь. Ты и капитан у пульта, вы вцепились друг в друга. Потом темнота, удар по голове, и мы здесь. Ты говоришь, что не помнишь. Может, и не помнишь. А мы здесь всё равно из-за тебя.

Я молчал. Спорить мне было не с чем: это тело правда было в рубке, и Филипп не врал. Что оно там делало, я не знал.

— Второе, — Филипп загнул второй палец. — Ты спасаешь всех. Кто бы ни пришёл, кто бы откуда ни вылез, ты его тащишь к огню и кормишь. Из девяти нас стало восемнадцать, а теперь за тридцать. Каждый новый, лишний рот. Еды нет, а ты ведёшь стадо и пришлых с юга, да ещё у тебя на привязи двое, которые людей под ножом держали. Рано или поздно кто-нибудь из новых принесёт сюда беду. Я видел таких на судне. На палубе человека не разглядишь, пока он не полезет в трюм.

— Правильно, — сказала Света. — Он прав.

Олег не посмотрел на жену. Он смотрел на Филиппа.

— Третье, — сказал Филипп. — Военные. Ты их кормишь и не спрашиваешь. Один молчит, второй просит. А кто они, откуда, сколько их было, кто им дал форму, ты не знаешь. Их надо спрашивать по-другому. Пока не скажут.

— Это как по-другому? — спросил я.

— Ты знаешь как.

— Знаю. Ты хочешь, чтобы им делали больно, пока не заговорят.

— Я хочу знать, кто к нам придёт следующим, — отрезал Филипп. — И я хочу, чтобы лагерь решил это сам, голосованием, а не один ты у ручья.

Глава 9

Он опустил руку с тремя загнутыми пальцами. Больше пунктов у него не было.

Было тихо. Даже Сева у корыта перестал бормотать про соль.

Я посмотрел на Филиппа. Ему было за пятьдесят, и голова у него до конца ещё не зажила. По кругам под глазами было видно, что спит он плохо. На лайнере он был старпомом и отвечал за людей и порядок, а здесь так за них и отвечал, но только у себя в голове.

Говорить с ним при всех о рубке я не мог: про ту ночь у меня ничего не было, кроме его слов. А про остальное спорить было бесполезно: он не передумает, пока сам не увидит.

— Голосовать сегодня не будем, — сказал я. — Сегодня мне от тебя нужно другое. Ты ведёшь роль?

— Веду.

— Тогда к вечеру сведи мне, кто откуда пришёл. Кто на какой палубе жил, кто кого видел на лайнере, кто с кем был знаком. Все, без исключения. Глеб с Серёгой тоже. Ты это лучше всех умеешь.

Филипп долго смотрел на меня.

— Это не ответ, — сказал он.

— Это ответ. Ты хочешь знать, кто к нам придёт следующим. Я тоже хочу. Начнём с уже пришедших. Пока я жив, пытать здесь никого не будут. А факты ты принесёшь, и лагерь их услышит.

— А голосование?

— Будет, — сказал я. — Когда будет что положить на весы, кроме рубки.

Филипп ничего не ответил. Он повернулся и сел обратно к Ане, и она, помедлив, продолжила с того места, на котором он её прервал.

Я обернулся к навесу, чтобы сказать и остальным.

— Я сегодня ещё раз ночую в Кольце, — сказал я громко, на весь лагерь. — Одна ночь, это для переезда мало. Корни ночью нас не тронули, но я хочу проверить. Валера со мной. Уходим вечером, утром вернёмся.

— А мы когда? — с носилок спросила Нина Петровна. — Бурёнки-то уже там.

— Скоро. Если и эта ночь пройдёт тихо, будем перебираться.

Олег кивнул и снова взялся за жердь. Света что-то сказала ему на ухо, и он только дёрнул плечом.

У огня, подняв голову, Глеб спокойно посмотрел на меня и опять повернулся к углям.

Инну я нашёл у воды ниже площадки. Она полоскала тряпки, а Женя подавал их ей по одной. По его спине было видно, что меня он ждёт сильнее, чем она.

— Ну? — не оборачиваясь спросила Инна. — Сказал, что скажет при тебе. Ты здесь.

— Говори, — сказал я Жене.

Женя вздохнул.

— Инна, я слышу, — начал он. — То есть я и раньше слышал, но теперь по-другому. После гиены. Я её съел больше, чем было положено. Вдвое. Тайком. Я понимаю, что глупее ничего придумать было нельзя, и я… я тебе не сказал, потому что Андрей велел молчать, пока не поймём, сколько это держится. Вот.