Хороший остров 3 (СИ), стр. 20

— Раз и дважды, — повторил Валера. — Это он ему что сказал?

— Не знаю. Может, «жди». Может, «не сегодня». Я их стук не разбираю, и Женя не разбирает. Он только слышит, что стучат они одинаково.

Валера сплюнул травинку.

— Я тебе так скажу, а ты решай, — начал он. — Утром спускаемся и отводим этого Глеба подальше к ручью, а там я с ним поговорю. Он мне всё расскажет, и откуда он, и с кем стучит. Я таких видел. Они смелые, пока их за шкирку не взяли.

— Расскажет он то, что сам захочет, — ответил я. — Он поймёт, что мы знаем про стук, и придумает, зачем стучал. У него на всё готов ответ: про палубу он при Ане вон как вывернулся.

— Слышал.

— А второго раза у нас не будет. Если он с пленными заодно, то пленным стук нужен для дела. Глеб к ним пойдёт сам. И брать его надо тогда, когда пойдёт.

Валера подумал.

— А когда он пойдёт?

— Когда меня в лагере не будет.

— Так тебя сегодня и нет, — сказал Валера. — Ты тут.

— Сегодня Женя ушёл ко мне, и Глеб это видел. Если Глеб с головой, сегодня он сидит тихо и смотрит, что будет утром.

— А завтра?

— А завтра я при всех скажу, что ночую тут ещё раз.

Валера хмыкнул. Он посмотрел на загон и стену Кольца, а потом на поляну за моей спиной, где ничего не шевелилось.

— А переезд? — спросил он. — Ты же сам говорил: если утром оба целые, все переходят. Мы целые, все трое.

— Переедем, — сказал я. — Только не сегодня. Скажу, что проверяю ещё раз. Одна ночь, это мало, и все это поймут.

— Все поймут, — согласился Валера. — И Рита поймёт, а потом скажет, что я опять ночую без ужина.

— Возьмём ужин с собой.

— Ужин у нас теперь гиена, — проворчал Валера. — Я скоро не мяукать начну, а лаять.

Я лёг на траву у стены, рядом с Женей, и закрыл глаза. Валера у входа дышал ровно, и бурёнки жевали за жердями. Дальше я уже ничего не помнил.

Разбудило меня солнце. Оно стояло уже над лесом и светило прямо в проход.

Женя сидел и смотрел на свои ноги, будто проверял, все ли на месте. Валера стоял у загона и разговаривал со старшей, а она слушала его, повернув голову.

Корни у стен лежали там же, где вечером. Никого за ночь не тронули. Я поднялся, проверил плечо под перевязью: шов держал, и перевязь высохла.

— Все трое живые, — доложил Валера. — И бурёнки все целы.

— Пошли вниз, — сказал я. — У ручья гиены лежат с вечера. Если их ещё никто не съел, они наши.

Обе гиены лежали нетронутые там, где мы их бросили: одна у кустов, а вторая ближе к воде. Валера обошёл их и долго смотрел вокруг на траву.

— Ночью сюда никто не подходил, даже мелочь, — сказал Валера.

— Свои не стали есть, — добавил он. — А чужие побоялись. Тут нашим пахнет.

Нашим, то есть нами. Мне это понравилось меньше, чем ему.

Тащить две туши в гору было глупо. Свежевать их надо было тут, у воды, а наверх нести уже мясо.

— Женя, — сказал я. — Беги в лагерь и скажи Инне, что ты живой. Севу с Гошей позови сюда, пусть берут что-нибудь под мясо. А Леонид пусть оставит второго на Стаса и спускается к нам, помочь с тушами.

— Леониду так и сказать? — уточнил Женя. — Помочь с тушами?

— Так и скажи.

Женя посмотрел на меня, потом на гиен и, кивнув, побежал вверх по промоине.

Первыми пришли Сева с Гошей. Сева нёс колпак и контейнер, который мы ещё в первые дни забрали со старого берега, а Гоша шёл с пустыми руками и смотрел на гиен так, как смотрят на работу.

— Это всё в соль? — спросил Сева. — Обе? Андрей, это же… в общем, корыта не хватит. Я вчера только новую воду налил, она ещё не выпарилась. Если всё сразу, соли на обеих не будет. Ну, будет, но мало.

— Сколько будет, столько и хватит. Что не засолим, Рита сегодня сварит.

— Сварит, — повторил Сева, и лицо у него стало спокойнее. Варить было не его делом.

Я отдал Севе свой нож, тот, что был у второго военного. Сева взял его за рукоять двумя руками, как будто боялся, что я передумаю.

— Режь вдоль, от горла, — сказал я. — Шкуру не порть, она ещё пригодится. Валера покажет.

— Покажу, — сказал Валера. — Я покажу, а он пусть режет. У меня не те руки после лука.

Гоша сел на корточки у второй гиены и стал перебирать у неё на загривке жёсткую серую шерсть с тёмными пятнами.

— Можно я с неё возьму? — спросил он. — У меня наконечники кончились, все Валере посадил. А шерсть у этой длиннее, чем у той, первой, Валериной. Если её смолой схватить, будет держать. Я думаю, лучше, чем было. Хотите, покажу, как я это делаю? Это быстро.

— Бери, сколько надо. Показывать потом.

Гоша кивнул и принялся выбирать шерсть пучками, раскладывая её на плоском камне по длине.

Леонид спустился, когда Сева уже снял с первой гиены половину шкуры. Он подошёл не торопясь, с руками в карманах, и долго смотрел на работу.

— Помогать звал? — спросил он.

— Звал.

— Ну я пришёл. Помогать.

Он не двинулся с места. Я взял колпак с первым мясом и протянул Севе.

— Отнесите наверх с Гошей, в корыто, и скажите Рите, что это на сегодня, а остальное после. Потом возвращайтесь: тут ещё на два захода.

Сева сунул колпак Гоше и взял контейнер. Они пошли наверх и всю дорогу спорили, видно, о шерсти: Гоша показывал руками.

Женя стоял у кустов, немного в стороне. Он ничего не делал, только наклонил голову набок, будто ловил радио.

— Ушли, — сказал он, когда спор Севы с Гошей стих за деревьями. — Наверху у огня Рита ругает Олега за дрова, а у ямы Кира с кем-то говорит про верёвку. Сюда никто не идёт.

Леонид посмотрел на Женю, потом на меня.

— Это что сейчас было?

— После гиены Женя слышит лучше всех в лагере, — сказал я. — Знал я, а теперь знаете вы с Валерой. Инна пока не знает.

— Вот оно что, — Валера обернулся от воды. — А я ещё удивился, чего ты его вчера вниз одного не пустил. Думал, из-за тропы.

— И из-за тропы тоже.

— Ну-ну, — Леонид вынул руки из карманов. — Значит, не помогать звал.

Я рассказал ему про стук. Он слушал молча, а когда я дошёл до ложки, которой Глеб стучал по миске, зло усмехнулся.

— Я этого Глеба с первого дня… — начал он и не договорил. — Пошли сейчас. Я его к ручью отведу, и через пять минут он нам сам всё расскажет. А потом я его удавлю, чтоб не стучал.

— Нет.

— Почему нет? Ты же знаешь, что он с ними.

— Я знаю, что он стучит, — сказал я. — Этого мало. Убивать человека за ложку я не дам, и бить его за ложку тоже не дам. Лагерь этого не поймёт. Половина и так на нас косо смотрит.

— Ну и пусть смотрят.

— А Филипп скажет, что мы с тобой бандиты, и будет прав. Мы его возьмём на деле, чтобы все видели.

Леонид засопел, но спорить дальше не стал. Он присел на корточки рядом с гиеной, с которой только наполовину сняли шкуру, и потрогал её лапу.

— И как на деле?

— Вечером я при всех скажу, что ночую в Кольце ещё раз, — сказал я. — Перед переездом надо проверить, одной ночи мало. Валера пойдёт со мной, с луком. Уйдём засветло, чтобы весь лагерь видел, как мы ушли, и Глеб в первую очередь.

— А дальше? — спросил Леонид.

— А дальше темнеет, и мы спускаемся. Личинки Эдика у меня ещё есть, в темноте я вижу. Валера идёт за мной след в след.

— Через круг? — переспросил Валера. — Тебя же камни не пускают.

— Через щель. Вчера утром мы выходили через неё, ты сам видел, и, когда я проходил справа, камень даже не дрогнул. Пройду там же, по правому краю, куда у поста не достаёт от огня свет. Ляжем за навесом, шагах в десяти от стойки, и будем ждать.

— А я? — спросил Леонид.

— Ты при втором, как всегда. Ляжешь у дерева и будешь спать. Храпеть можешь, если умеешь, только не закрывай глаза.

— Это я умею, — сказал Леонид. — Я так полжизни спал.

Он не стал объяснять, где. Я и не спрашивал.

— Женя на посту у стойки, — продолжил я. — С ним Сева, там как обычно двое, только Сева ничего не знает. Женя у огня клюёт носом, вроде как спит. Глеб должен увидеть, что у стойки никто не смотрит.