Хороший остров 3 (СИ), стр. 19

— Ты один шёл? — спросил я.

— С головнёй, — сказал Женя, как будто это всё объясняло. — Они огня боятся. И потом, я их слышу, Андрей. Я бы их за километр услышал.

Сев рядом со мной и воткнув головню в землю, он долго молчал. Потом оглянулся на Валеру, и Валера, ничего не спрашивая, отошёл к загону.

— Говори, — сказал я.

— Слух не прошёл, — начал Женя. Он говорил очень тихо, и я наклонился к нему, чтобы разобрать. — Весь день слышу. Сейчас тоже, только хуже, чем утром. Я ходил, как ты сказал, то с дровами, то у загона. Слушал всех. В основном все говорят про еду и про тебя. Про тебя хорошо, ты не думай.

— Дальше.

— Дальше… — Женя облизнул губы. — После обеда я сидел у навеса, с той стороны, где у стойки пленный. Глеб сидел у Серёги, это шагов десять. И я услышал тихий стук, которого раньше бы и не заметил. Пленный стучал пальцами по стойке у себя за спиной: стукнет раз и, помолчав, стукнет дважды. А потом Глеб у Серёги постучал ложкой по краю миски так же, раз и потом дважды, как будто отвечал.

Я молчал.

— Я было подумал, что мне мерещится, раз я теперь всё слышу, — заторопился Женя. — И я стал поглядывать сбоку, в упор не смотрел, как ты велел. Андрей, они весь день переглядывались: пленный посмотрит, и Глеб посмотрит. А потом… — он сглотнул. — Мне показалось, что они перемигивались.

Глава 8

Женя ждал, что я скажу. Головня у него в руке догорала, и он перехватил её пониже, ближе к сырому концу.

Перемигивались. Если бы это сказал кто угодно другой, я бы решил, что человеку не спится. Но Женя ещё утром слышал через весь лагерь, как Рита велит Валере не геройствовать, и его слух я сам проверял у ручья.

Пленный стучит раз и дважды, и Глеб отвечает ложкой точно так же. Я не верил, что двое от скуки настучат одно и то же.

— Кто-нибудь ещё это видел? — спросил я.

— Нет, — Женя подумал и покачал головой. — Олег сидел рядом, но чинил себе подошву и ругался на неё, а Света спала. Нина Петровна кому-то рассказывала про какую-то Зорьку, это у неё давно корова была, и никто не смотрел.

— А ты смотрел.

— Сбоку, как ты велел, — напомнил Женя. — Я даже дрова в другую сторону носил, чтобы лицом к ним не стоять, и два раза уронил.

— Это ничего.

Я посмотрел вниз, туда, где за деревьями был лагерь. Отсюда огней видно не было, только край промоины и над ней тёмное пятно леса.

Можно было спуститься прямо сейчас. Взять Глеба за шиворот у огня, при всех спросить, что он стучит и кому. Он бы засмеялся, как засмеялся при Ане про палубу. Сказал бы, что ложкой стучат все, у кого она есть, а пленный у стойки от скуки шевелит пальцами.

И был бы прав. Ничего другого у меня на него нет, кроме стука и взглядов, а стук слышал один Женя, потому что слышит он теперь дальше всех в лагере. Про Женин слух я сам велел молчать.

Ладно. Пусть стучит.

— Внизу пока ничего не говори, даже Инне с Леонидом, — сказал я. — За стук я его брать не стану: он отшутится, как про палубу. Когда спросят, откуда я знаю про стук, выйдут на тебя, и про твой слух узнает весь лагерь. Завтра решим.

— А если они сегодня ночью…

— Сегодня ночью у стойки, как всегда, сидят двое с огнём, а при втором военном лежит Леонид. Если что-то начнётся, Леонид проснётся раньше всех: он и спит вполглаза.

Женя кивнул, но вставать не стал. Он смотрел на тропу, которая уходила вниз, в темноту, и, судя по лицу, считал, сколько корней до лагеря.

— Одного я тебя вниз не пущу, — сказал я. — Ночуешь тут.

— С головнёй же…

— Головня у тебя почти кончилась. А Валера вон у загона уже третий раз оглядывается, не съели ли нас.

Валера и правда оглянулся. Женя посмотрел на остаток головни и со вздохом воткнул её поглубже в землю.

— Инна будет волноваться, — сказал он.

— Утром спустимся вместе, и Инне я сам скажу, где ты был.

Тут у меня перед глазами посветлело.

Первым из темноты проступил край стены Кольца, а за ним я увидел жерди загона и спины бурёнок. Старшая стояла у стены, повернув к нам голову. Валера сидел у входа с луком на коленях, и я видел, как он жуёт травинку.

Это подействовали личинки Эдика. Я съел их в сумерках, а от белых раньше начинал видеть часа через два, не меньше, так что тёмные сработали быстрее. Значит, тёмные с чёрными головками либо другой сорт, либо те же, но старше. Ещё Эдик мог набрать их в гнилухе, где всё растёт быстрее и злее.

Проверять было не на чем. Свёрток лежал у меня в кармане, и в нём ещё оставалось на одну ночь, если не жадничать.

Я поднялся и подошёл к загону. Старшая проводила меня глазами и снова отвернулась к стене. Рыжая лежала, подобрав под себя ноги, а маленький спал у неё под боком, уткнувшись носом в живот.

— Ну что там? — не вставая спросил Валера.

— Женя ночует с нами.

— Это я понял. Я про другое.

— Про другое утром, — сказал я. — Спи первым. Я посижу.

Валера посмотрел на меня, потом на Женю, который уже устраивался у стены на охапке травы, и пожал плечами.

— Ты в темноте видишь, что ли? — спросил он. — Ты мне прямо в лицо смотришь.

— Вижу. Как днём, только без теней.

— Это от тех, что ты в сумерках ел? — спросил Валера. — Надолго?

— Не знаю. Проверю.

— Тогда тебе и сидеть, — согласился Валера и положив рядом лук, лег. — Слепому у входа делать нечего. Погаснет, толкни, сменю.

Зрение держалось долго. От белых личинок окно закрывалось быстро, я успевал только оглядеться, а тут я обошёл загон по кругу, проверяя узлы на жердях, и, когда вернулся к входу, было по-прежнему светло.

Когда оно всё же погасло, я посидел в темноте, слушая бурёнок, и съел из свёртка следующую. Глаза вернулись почти сразу.

Это мне понравилось. Если так пойдёт и дальше, у Эдика надо будет спросить, где именно стояло его гнилое дерево.

Внутри Кольца было тихо. Трава на поляне лежала ровно, и у стен, где из земли выходили корни, ничего не шевелилось. Я специально прошёл вдоль стены до дыры под корнями у дальнего края и постоял там. Толстые корни в коре не двигались.

Днём они хватали людей за ноги. Ночевать тут, по моим же словам, было нельзя. А сейчас по поляне можно было гулять, как по двору.

Может, им нужно, чтобы на них наступили, а может, днём они просто голоднее. Ещё их могла отпугнуть смола Севы, которой залили дыры. Это я отложил до утра: если мы все трое будем целы, думать об этом можно будет уже на сытый желудок.

Сидеть просто так было скучно, и я стал прикидывать переезд.

Бурёнки уже здесь, и это хорошо: их больше никуда гнать не надо. Нину Петровну понесут на носилках, а Бориса поведут под руку. Тропа одна, и подниматься по ней в гору тяжело, поэтому сначала носилки, пока у всех есть силы, а корыто с солью и колпак потом. Корыто такое тяжёлое, что вдвоём его не поднять, а без соли мясо у нас не лежит.

Пленных тоже придётся вести наверх, в колодках, а стойку ставить заново, внутри или у входа. Внутри Кольца я их держать не хотел: если корни ночью кого-то и тронут, пусть это будет не человек на привязи, которому некуда отползти.

Круг из камней тоже надо переносить. Без него внизу нас бы давно съели, а наверху, за стеной, он, может, и не понадобится. Но проверять это ночью, когда в загоне двадцать с лишним голов, я не хотел.

Список выходил длинный. Я сложил его в голове и оставил к остальным, до утра.

Под утро я растолкал Валеру.

Он сел сразу, без зевка, и первым делом нащупал лук.

— Тихо?

— Тихо. Спят и бурёнки, и корни. Женя тоже спит.

— Женя не спит, — сказал Валера. — Женя храпит. Это разные вещи.

Женя у стены и правда похрапывал, свернувшись на траве, как кот на подоконнике. Валера поднялся и, разминая поясницу, сел на мое место у входа.

— Теперь говори, — сказал он. — Что он тебе такого нашептал, что ты его не отпустил вниз?

Я рассказал ему про стук пальцами и ложкой и про то, что пленный второй день смотрит на Глеба, а Глеб на пленного.