Император Пограничья 33 (СИ), стр. 6

Сегодня, в середине октября, шло заключительное занятие четвёртого, последнего потока, нарочно оставленное Ракитиным под разбор. Программа с января не поменялась: борьба с Бездушными, оповещение и вышки, сбор дружины, оборона деревень, сбор Эссенции, арсенал, опись и снабжение, старосты, соседи, купцы и взаимодействие с Приказами в Угрюме. Зато занятия шли по-другому. В январе говорил он, а слушатели писали. Теперь каждый случай, привезённый ими с летней службы, класс разбирал по косточкам.

Первым поднялся плечистый воевода из-под Гороховца. Нос обгорел у него ещё в июле и до сих пор был темнее лица.

— В августе у меня вышка за рекой дала ракету, в третьем часу ночи, — начал он. — Я поднял дружину и повёл её к вышке…

— А деревни? — перебил его сосед по парте.

— Дай договорить! — гороховчанин побагровел. — А деревни так и спали. Пока мы шли к вышке, Трухляки вышли к Дубкам и проломили частокол. Мужики держали пролом с ружьями, пока бабы с детьми запирались в церкви, а мы подошли только к рассвету.

— Ракета тебе сказала, что твари идут, — Ракитин отошёл от доски. — А куда идут, она тебе сказала?

— Не сказала.

— Тогда куда они попрутся?

Плечистый воевода ответил не сразу.

— К людям.

— К людям, — кивнул Ракитин. — Вышка тварям не интересна, им нужны люди. Значит, дружину ведёшь к деревням, и твари сами к тебе выйдут. А мужикам из Дубков передай, что я бы им руки пожал.

К середине занятия Руслан заметил, что ни в одном из летних случаев воевода не ждал указаний из Угрюма. Армия тогда ушла на юг, к Астрахани, оставив север на воеводах. Весть о тварях, шедших на деревни, передавали по цепочке вышек, от воеводства к воеводству, ракетами и по магофону. Воевода, прошедший к тому времени школу, по этому сигналу сам поднимал дружину и вёл её к своим деревням. Поэтому Великий князь за всё лето ни разу не оглянулся на север: тот держался сам. От этой мысли у Руслана потеплело под рёбрами, хотя вслух он сказал бы об этом разве что в бане.

— Руслан Варламович, а если кто-то не пришёл на помощь своим деревням? — спросил худой воевода с третьей парты. — Ракету видел, а сидит у себя за частоколом и ждёт, пока само рассосётся. С ним что будет?

— С него спросят, — отрезал Ракитин. — Люди ему подчиняются, чтобы он их защищал. Не защитил, значит, и слушаться его не за что.

Договорив, он замер, узнав слова. Сам он до них не додумался. Три года назад их сказал ему Прохор Платонов в предбаннике, имея тогда в виду князя Веретинского. Сидя напротив, завёрнутый в простыню, Руслан жаловался на канцелярию князя, намекнувшую ему на бакшиш в тысячу рублей за двадцать Стрельцов на три месяца. До самого правителя, занятого государственными делами, то есть балами да маскарадами, его не допустили. Платонов тогда грохнул кулаком по столу. Он сказал, что присягу приносят в обмен на защиту: крестьяне подчиняются воеводе, потому что он их обороняет, а князь точно так же обязан прийти на помощь своему воеводе, едва тот позовёт. Князь, который бросает своих, — дерьмовый князь, и присяга ему пустая, потому что государь получает власть от народа, чтобы его защищать. Руслан оглянулся на дверь, шёпотом назвал это изменой и спросил, что они двое могут изменить.

При Веретинском, торговавшем защитой за бакшиш, такие слова и правда считались крамолой. Теперь казна содержала школу и платила жалованье учителям, а дружины округа стояли в бюджете отдельной строкой. Значит, князь свою часть уговора выполнял, и те же самые слова стали правилом службы, которое Ракитин преподавал по приказу самого Платонова. Ответ на свой тогдашний вопрос он видел теперь перед собой: пятнадцать воевод за партами, а до них ещё три потока.

— Воевода, который в ту ночь отсиживается за частоколом, ничем не лучше князя, который пляшет на балу, пока его люди сражаются и умирают, — на этот раз Ракитин сказал это нарочно, обводя взглядом класс. — Такой у нас раньше сидел во Владимире, но, слава богу, ему на смену пришёл Прохор Игнатьевич.

Худой воевода кивнул и что-то записал в тетрадь.

Когда занятие кончилось, класс опустел не сразу. Последним у доски задержался седой воевода из-под Мурома, самый пожилой в зале и вдвое старше Ракитина, с усами, пожелтевшими от табака. Все два месяца он просидел за последней партой и не задал ни одного вопроса.

— Руслан Варламович, найдёте минуту? — спросил он, когда остальные слушатели вышли. — У меня по Оке лес стоит стеной до самых деревень. Ракету над ним видно, а тварь под деревьями сверху не разглядишь. Где мне ставить вышки?

— Не в лесу, а у деревень, — Ракитин взял указку и провёл ею по карте вдоль Оки. — По лесу тварь бродит как хочет, но к людям всё равно выйдет на опушку. Вырубите вокруг каждой деревни полосу шагов на двести и ставьте вышку на краю, чтобы местность просматривалась целиком. Карту привезёте, я вам разметку сам нарисую.

— Привезу, — кивнул старик и пожал ему руку, крепко и коротко.

Пришёл седой воевода не за отметкой, и такого признания не давал никакой указ. А ведь когда-то, собираясь брать Угрюмиху, Руслан поставил её на карте репой, а себя морковкой с оторванной ботвой. Теперь он стоял с указкой в руке в школе того самого Платонова, и его, ядрёна вошь, спрашивали о деле, в котором он разбирается. Ракитин усмехнулся в усы, отложил для муромца чистый лист под разметку и пошёл к начальству: глава Разрядного приказа ещё утром велел зайти к нему после занятия.

Полетаев принял его в своём кабинете. Сидел он и за столом как на смотру, а перед ним уже лежала раскрытая тонкая папка.

— Садитесь, Руслан Варламович, — тверич кивнул на стул. — Итог по школе. Из шестидесяти одного человека экзамен выдержали пятьдесят семь. Четверо не сдали и со второго раза, их отставка подписана. Семеро из сдавших назначены головами новых округов, создаваемых теперь по всем землям. Одиннадцать уезжают воеводами в Самарскую и Астраханскую земли, пятеро зачислены в резерв для владений, которые присоединятся позже. Остальные вернулись в свои края с записью в личном деле.

Он закрыл папку.

— На Волге просят ещё людей. Земель под рукой Великого князя прибавилось, а толковых воевод на них нет. Отставные полковники прочтут слушателям устав, и только, а вести хозяйство научит лишь тот, кто вёл его сам. Зимой второй набор, и читать снова будете вы.

Гусарские усы Ракитина дрогнули.

— Программу опять к десятому января?

— К десятому, — подтвердил Полетаев и придвинул к себе следующую папку.

Октябрь в Угрюме выдался мокрым, и с утра по стеклу кабинета ползли косые струйки дождя. Германн положил передо мной папку ещё до приезда князя Дулова. В ней хранились готовые к подписи бумаги, согласованные казначеем с ивановским князем в сентябре, в моё отсутствие. Условия остались те же, что прошлой зимой: титул и самоуправление для рода Дуловых, место при новом дворе, беспошлинный ввоз на все мои земли и кредиты Земельного банка под расширение мануфактур. Книги ивановской казны люди Стремянникова начнут проверять после подписания. Масштабные реформы, в том числе земельные, в Иваново-Вознесенске развернутся весной, когда сойдёт снег и по деревням пойдут наши комиссии. Годовой контракт на обмундирование армии и Стрельцов в этот раз ушёл другим поставщикам, и Иванову достанется следующий.

Что в ивановских книгах найдётся гниль, я почти не сомневался. В Коврове она всплыла на третий день после присяги Иосифа Андреевича, и разбирались с ней уже мои люди, на моих землях. В Иванове будет так же, и подписать бумаги это мне не помешает. Докладывал граф, ни разу не заглянув в листы: каждую цифру в них он знал наизусть.

Старую ивановскую папку я достал из шкафа сам. Прошлой зимой я не стал ставить на этом городе крест и отложил её до повторного разговора, а теперь положил рядом с новой. Тогда письмо из Иванова привёз фельдъегерь. В сентябре, стоя у портала за двадцать минут до перехода на Копенгаген, я отправил к казначею Дулова, лично дозвонившегося до меня. Сегодня ивановский князь ждал у меня в приёмной. Полгода, названные в его письме, растянулись почти на год, зато пришёл он к нам своими ногами.