Император Пограничья 33 (СИ), стр. 1

Император Пограничья 33

Глава 1

Угли в горне долго не хотели разгораться. Сперва они темнели под свежей засыпкой, потом из-под решётки потянуло жаром, и мехи, которые я качал левой рукой, засипели ровнее. Мастерская на нижнем ярусе Бастиона в этот час пустовала: подмастерья ушли наверх ещё до полуночи, я остался один и слышал только гул литейной печи, работавшей за стеной.

Пока горн разгорался, мысли сами вернулись на поляну, где сутки назад сгорел Поводырь, так и не успев назвать хозяина.

Над телом перса я тогда вспомнил Могильщика, чьи покойники во время дуэли Сигурда со Строгановым в Москве сохраняли боевые навыки и дар — маги колдовали даже после смерти. Мёртвый Кейван в таких руках снова подчинял бы чужие разумы. Клятва сожгла его плоть, оставив кости целыми, а хватит ли их Могильщику, я не знал. Рисковать я не собирался. Бросить останки на поляне значило потенциально отдать их некроманту. Поэтому гвардейцы порубили то, что осталось от Поводыря, чтобы его не подняли целым ни при каких обстоятельствах, и мы увезли куски в Гаврилов Посад. Под утро их без остатка утилизировали в литейной.

Утром я отдал Родиону всё, что вытянул из Кейвана о Могильщике, заодно рассказав о парижском посыльном. Подбираться к нему стоило крайне осторожно: любая грубая попытка сразу показала бы герцогу, что тайна его дома раскрыта. Выслушав, Коршунов поскрёб щетину.

— Париж, Прохор Игнатич, как кошка: гладить можно, за хвост хватать нельзя. Вот я его и поглажу.

Заходить он решил издалека: сперва составить список парижских агентов и выяснить, через кого герцог ведёт дела, не доверяемые бумаге. Начнёт он с того, что вскрылось в Детройте после смерти де Понтиака, то есть с Гийома Шартье, с атташе парижского посольства и с шестерых информаторов маркиза. Кто-нибудь из их знакомых наверняка знает посыльного в лицо и по имени, и тогда к нему самому прикасаться не придётся.

Оставался диск с записью сигнала. С её помощью хозяин Кейвана выберет место для следующего Гона сам, и угадать его заранее нельзя. Значит, ловить Гон придётся в самом начале, по первым тварям, двинувшимся большой массой раньше срока. Ещё до полудня я велел воеводам Пограничья и Дитриху докладывать о таком движении в тот же час, не дожидаясь утренней сводки. Приказ приняли с воодушевлением тех, кому официально разрешили будить начальство. Таких людей в любой армии больше, чем кажется.

Угли наконец побелели. Такие ночи выпадали мне редко: ни докладов, ни звонков, ни бумаг на подпись, только горн да металл. Монотонный труд позволял привести мысли в порядок, чем мне и нравился. Оставив державу наверху, в кабинете, я рассчитывал утром найти её в том же виде, в каком бросил. Я давно заметил, что за несколько часов без присмотра государство обычно ведёт себя прилично. Неприятности начинаются, стоит отлучиться хотя бы на неделю или когда за него берутся те, кто точно знает, как лучше.

Слитки Сумеречной стали лежали на верстаке и словно мягко светились изнутри. Я взял верхний, и он потянул ладонь вниз сильнее, чем полагалось бы куску такого размера. Три тонны этой стали, вынутые когда-то из пещеры под угрюмской шахтой, где веками спал Кощей, мы с тех пор почти не тратили. Положив слиток на наковальню, я щёлкнул по нему ногтем. Звук вышел глухим и сразу умер в металле. Когда заготовка легла в горн, по её бокам поползла тёмная дымка. К вытяжке она не поднималась, а стелилась по металлу и тянулась следом за клещами, стоило мне перевернуть слиток. Так давал о себе знать остаточный след Кощея: когда рекламщики снимали на артефактную камеру мои приёмы с глефой из той же стали, записывающий кристалл трещал и сбоил, а на записи вокруг клинка проступало тёмное свечение.

Ковать из кощеевой стали я собирался давно и всё откладывал: находились дела срочнее. После поляны отговорки кончились. Хозяин Кейвана уже понял, что лишился агента, и следующий ход теперь был за ним. Если я прав и кукловод связан с Тем-кто-за-Гранью, куда он ударит, гадать не приходилось. Ещё у кургана Хильды брат сказал, что этот враг метит в тех, кто дорог мне. Стоять рядом с каждым из своих соратников и близких я не мог, сколько бы ни хотел, а значит, защиту каждому придётся носить на себе.

Первую вещь я делал для брата. Синеус дрался без оглядки на учебники: лез в тварей голыми руками, ломая им кости изнутри своим даром, а раны, которые твари успевали ему нанести, затягивались сами. Ему требовались наручи до самого локтя и латные перчатки, не мешающие ни хвату, ни остеомантии. Обычная Сумеречная сталь, хоть и сама по себе редчайший Реликт, годилась для этого лишь отчасти. Она не тупится, рассекает броню, настраивается на магию хозяина и не даёт Бездушному затянуть рану. Только прямого удара Лорда Бездушных доспех из неё не выдержит, а брат лез к тварям вплотную, где такие удары и достаются. Сталь из пещеры такой удар держала. За века кощеева сна металл пропитался некроэнергией и перестроился изнутри, а когда разбуженный Кощей выламывался на поверхность, некротический выброс прошёл по породе на полсотни метров вокруг и выжег из стали все примеси. Металл уплотнился и стал в разы крепче обычной Сумеречной стали.

Главное же отличие крылось в другом. Кощеева сталь усиливала магию носителя, и сквозь такие наручи брат ломал бы тварям кости сильнее, чем голыми руками. Вдобавок она умела хранить вложенные в неё заклинания. Поэтому в тыльную пластину каждого наруча я собирался врезать руны накопителя, чтобы в нужный миг запас ушёл в удар. Гьяллархорн бил издали: его звук, входя в тело, отзывался в костях резонансом, а в ближнем бою брату приходилось полагаться на руки и костяные клинки. Их я и решил одеть в сталь.

Талантом я управился бы за минуту: тронул бы слиток, представил вещь, и металл лёг бы в нужную форму. Для брата я взял молот. Отец сам ковал нам оружие, и рог, доставшийся теперь Синеусу, тоже вышел из его рук. Силы молот не прибавлял, зато подарок брату полагалось сделать своими руками.

Первые удары легли тяжело. Под молотом сталь тянулась ровно, без единой трещины, и каждую пластину приходилось выглаживать дольше, чем любую другую на моей памяти. В прошлой жизни мерку для брата я снял бы с собственной руки: размерами кистей и предплечий мы тогда почти не отличались, это заметил ещё отец, примеряя на нас первые кольчуги. С тех пор мы оба переродились в новых телах, и прежняя мерка больше не годилась. Руку брата я прикидывал на глаз, рассчитывая подогнать наручи по месту Талантом, когда он их наденет. Пальцы перчаток пришлось собирать из чешуек, и тут я уже не стеснялся пользоваться Талантом. Подгоняя молотом два десятка мелких пластин так, чтобы ни одна не цепляла соседнюю, я не успел бы и за неделю.

Пока заготовка снова грелась, я разложил по верстаку остальные слитки, прикидывая, кому что достанется. Сигурду я решил отдать кирасу и наплечники. Швед уже владел секирой Хакона, и лучшего оружия ему не выковал бы никто, но в Детройте воздушные копья пробили ему плечо, а такого я не забывал. Ярославе, Василисе и Полине предназначалась тонкая кольчуга под платье, чтобы на приёме её не разглядел ни один гость, а сами девушки через неделю перестали её замечать. Себе я не брал ничего: я носил Фимбулвинтер, а лучше отцовского меча мне всё равно не сковать. У Дитриха был клинок главы Ордена, у Федота и гвардейцев оружие из Сумеречной стали, и менять его незачем. Остальную сталь я оставлял про запас.

Под утро первый наруч остыл на краю наковальни. Надев его и затянув ремни, я сжал кулак и повернул левую руку. Чешуйки перчатки легли одна на другую без единого щелчка, и пластины на предплечье повернулись вслед за кистью. Наруч вышел тяжёлым, как и положено доспеху для такой грубой работы.

Я усмехнулся: брат опять скажет что-нибудь эдакое, от чего крякнул бы даже Коршунов.

Бляху Тёмка тёр суконкой до тех пор, пока в латуни не отразился его собственный глаз, сощуренный и недоверчивый. Казарма с самого подъёма гудела, как потревоженный улей: сегодня в корпус приезжали Стрельцы, армейские офицеры и рыцари Ордена, мелькавшие до сих пор только издали, на владимирских парадах, и знакомые кадетам разве что по байкам старших. Соседи по казарме в третий раз перематывали портянки, выпрашивая друг у друга ваксу, хотя сапоги у всех и без того блестели. Вакса ходила в корпусе практически вместо денег, и ей доверяли больше, чем рублю: монета могла оказаться фальшивой, а вакса всегда пахла ваксой.