Император Пограничья 33 (СИ), стр. 7

Мажордом Савва доложил о нём точно в назначенный час и, помедлив, прибавил, что князь не один и в приёмной, обильно потея, уже дважды спрашивал, не передумал ли я его принимать. Я отложил ручку. Дулов, как оказалось, вошёл вместе с купцом Гарелиным.

Ивановских мануфактурщиков держала круговая порука: каждый отвечал перед остальными, и дрогнувший первым предал бы своих. Поодиночке там не сломался бы никто. Раз Гарелин пришёл в мой кабинет сам, за ним стояли и остальные друзья поневоле.

Ивановский князь, дышавший так же тяжело, как во время сентябрьского звонка, поклонился глубже, чем требовал этикет. Владелец фабрик, невысокий, в тёмном костюме отменного кроя, ждал рядом, заложив руки за спину.

Год назад Гарелин принимал князя у себя в кабинете и сам рассаживал гостей. В моём кабинете он сел, только когда ему указали на стул.

— Ваше Высочество, — начал купец, — буду говорить откровенно, мне сообщали, вы это любите. Год назад я привёл Вениамину Савельевичу семь фактов против присоединения к вашему княжеству. Ваши люди, полагаю, принесли их вам почти дословно.

— Принесли.

— Тогда повторять не стану. Скажу, какие мои доводы к осени отпали и почему. Я владелец фабрик, Ваше Высочество, и верю только тому, что сосчитал.

Пальцы он сцепил на колене.

— Начну с главного, с Твери. Год назад я говорил, что при нужде переведу фабрики туда, а с ними уйдут и восемь тысяч рабочих мест. Только станок без хлопка будет стоять, а его в Содружестве растят в двух местах, под Ставрополем-Кавказским и под Астраханью. Та с конца августа ваша, стало быть, астраханский хлопок продаёте теперь вы. Ставропольский поднимается к нам по той же Волге, а изрядный её кусок, с Самарой, Костромой и Ярославлем, тоже ваш. Где бы ни стояли мои станки, сырьё и дорога у вас. В Твери я платил бы вашим землям пошлину с каждой кипы, а здесь ввоз беспошлинный. Уводить фабрики стало незачем.

Затевая астраханский поход, о хлопке я не думал вовсе, а владельцев ивановских фабрик, выходит, купил именно им.

— С топливом и того проще. Прошлой зимой ваши земли стояли в очередях у колонок, и я спрашивал, будет ли у заказчика чем платить по контракту через год. Нынче у вас своя нефть из той же Астрахани, и топливо для грузовиков я покупаю в вашей тамошней конторе. Этот вопрос для меня закрыт.

Дулов сидел, не поднимая глаз от ковра. Год назад этими же доводами Гарелин отговорил его от союза со мной, теперь сам отбрасывал их один за другим, а князю в обоих случаях досталась одна роль: покорно слушать.

Дальше Гарелин заговорил медленнее.

— Я говорил, что несогласные при вас просто умирают. Летом под Астраханью вам проиграли степной хан и немец, водивший тамошних наёмников. Оба с вами договорились и ушли живыми. Имён я не знаю, мне хватило слуха. Торговаться с вами, получается, можно, если есть о чём.

— Вполне, — согласился я.

— И ткачи, — Гарелин расцепил пальцы. — Я боялся, что воля уведёт их на землю и на ваши казённые заказы. На ваших девяти землях после реформы мануфактуры не опустели: люди остались за жалованье. Значит, ткача можно удержать платой, без всякой неволи, а платить я умею. На том совете я спрашивал Вениамина Савельевича, кем он останется в городе ткачей без ткачества. Теперь вышло наоборот: без вас Иваново осталось бы городом ткачей без сырья.

Слушая его, я не обольщался. Гарелин изображал купца-правдоруба, который всё сосчитал и пришёл сказать правду в глаза, а на деле вертелся, как уж на сковородке. Открытие, что ткач за жалованье никуда не бежит, он подал как плод долгих расчётов, хотя свобода для крепостных за этот год милее ему не стала. Просто деваться ему стало некуда: мои земли обступили Иваново со всех сторон, а страшилки, которыми он год назад пугал Дулова, не сбылись. Значит, договариваться следовало сейчас, пока условия ещё предлагают, а не диктуют. Ради этого он и держал хорошую мину при плохой игре.

Про Кострому Гарелин не сказал ни слова, и я не спросил. Такую память на рубли не переведёшь.

Дулов наконец подался вперёд.

— Одно скажу и я, Ваше Высочество, прежде чем подпишу. Решение я принял дома, ещё до того, как поехал искать вас во Владимир, и привёз его готовым.

Сказал он это, глядя не на меня, а на Гарелина, и голос у князя подрагивал. Больше всего Дулов, похоже, боялся, что в Иванове станут говорить, будто под мою руку его привели собственные купцы. Гарелин отвёл глаза к окну и спорить не стал.

Германн промокнул каждый из трёх листов, подписанных Дуловым и мной. Стоя и ни разу не запинаясь, новый вассал произносил клятву верности, когда-то принесённую мне Трубецким и Тюфякиным. Текст он, похоже, выучил ещё дома, заодно с решением. Густевший с каждой фразой воздух к концу формулы приходилось вдыхать с усилием. На последнем слове под кожей у обоих кольнуло, боль скатилась к сердцу, и клятва взяла у него столько же силы, сколько у меня. С этой минуты Иваново-Вознесенск лежал под моей рукой.

Проводив гостей, Савва внёс на подносе конверт из плотной кремовой бумаги с гербом Голицыных. После разговора с не самыми приятными собеседниками мне впервые за день пришло письмо не по делу, и я поймал себя на том, что улыбаюсь.

Внутри лежало приглашение на венчание Сигурда Эрикссона и Василисы в Москве, в конце месяца. Под печатным текстом стояла приписка, сделанная быстрым почерком с сильным наклоном: «Попробуй только сослаться на государственные дела. Приеду и вытащу сама». Вместо подписи внизу красовалась одна буква «В».

Глава 3

В день свадьбы Василиса проснулась затемно, раньше горничных, и долго лежала, глядя, как светлеет потолок её девичьей спальни. Ночью в Москве выпал первый снег, сухой и мелкий, к утру припорошивший карнизы. Потом явились горничные с портнихой, и полдня княжну то одевали, то накрашивали, то укладывали ей причёску, не давая ей ни присесть, ни поесть. Свадебное платье устроено так, что надеть его в одиночку невозможно. Придумали его люди, твёрдо уверенные, что в самый важный день невеста должна зависеть от как можно большего числа посторонних. Своё Василисе шили почти месяц, из белого шёлка, с серебряными колокольчиками по подолу. Они повторяли венок, окружавший оленя на гербе Эрикссонов, и вышить их придумала сама невеста, не спросив ни отца, ни портниху. Оставшись одна перед зеркалом лишь к полудню, Василиса поняла, что всё утро думала об одном: кто за ней придёт.

Страха она не чувствовала, но казалось, стоит подняться со стула, и пол качнётся, как палуба корвета на Балтике. Вчера вечером Сигурд, которому до венчания не полагалось видеть невесту, прислал ей с горничной записку с тёплыми словами. Листок Василиса сунула за обшлаг рукава и теперь то и дело трогала пальцами его уголок.

Букет от жениха горничные принесли ещё утром. Белые розы с голубой каймой по краю лепестков Василиса узнала сразу: такие росли в Стокгольме, в саду его матери, и месяц назад она сама помогала любимому их сажать. Видимо, уезжая из Стокгольма, Сигурд взял с собой черенок для пересадки и за ночь вырастил из него эти цветы. Тогда, в саду, на её вопрос, приживутся ли кусты, он ответил, что уже прижились, и чему-то улыбнулся. Теперь, глядя на букет, Василиса поняла, что говорил он не только о розах.

Пришёл отец. Дверь он открыл сам, вежливо постучав, и остановился на пороге. Князь Голицын ради такого дня надел строгий чёрный костюм и держался в нём непривычно скованно. От него пахло табаком, а трубку отец брал в руки, только когда волновался. С детства Василиса привыкла видеть на совещаниях непроницаемое лицо отца. Сейчас по нему читалось всё, и у неё предательски дрогнул подбородок.

— Пора, Василёк, — сказал он и подал ей руку.

Отец вёл её по коридорам Большого Кремлёвского дворца к парадной лестнице медленно, подстраивая шаг под дочь, которой мешали туфли и длинный шлейф. Когда Василисе было семнадцать, этот же человек присматривал ей женихов по выгоде для Бастиона и всерьёз хвалил графа Шуйского за то, что тот хорош собой. Потом, ночью в своём кабинете, он признался ей, что учится не решать за неё, медленно, но учится. На этот раз она выбрала сама, и отец вёл её к жениху с таким довольным видом, будто сам их и сосватал.