Император Пограничья 33 (СИ), стр. 55

Одежду Ремезова я обыскал сам. По магофону, спёкшемуся в боковом кармане вместе с кристаллом в бугристый ком, уже нельзя было узнать, кому мог звонить старик и кто его предупредил. Запрос о его разговорах ушёл бы в «Меридиан» через мою же канцелярию, где сидел тот, кто писал заявки на профилактику менгиров, и этот чиновник первым узнал бы о моём интересе к землемеру. Нагрудный карман странным образом уцелел: там нашёлся старый черепаховый гребень, женский, с застрявшим в зубьях седым волосом.

Спросить ни о чём погибшего было уже нельзя. Нить к остальным приспешникам теперь держалась только на том, что было при нём. Эту вещь он носил у самого сердца, а культ, как говорил Коршунов, вербует обещанием свидеться с умершими. Похоже, гребень остался ему от покойной жены. Вдовец наверняка не раз горевал, держа его в руках. А по словам Хоакина, предметы хранят следы сильных чувств, пережитых рядом с ними. Я завернул находку в платок, стараясь не касаться зубьев, и убрал во внутренний карман, к листу Фрола: её предстояло прочесть иберийцу.

Металлические полосы, прижимавшие обоих пустых к земле, я снял: обряд закончился, и никуда они больше не рвались. Стрельцы перенесли их к ближней избе и уложили у крыльца на расстеленные шинели. Лейтенант лежал на спине и дышал медленно и глубоко, как спящий. Под кителем ещё билось сердце, а в открытых глазах, устремлённых мимо меня в чёрное небо, я никого не увидел. Его душу, оставшуюся по ту сторону рамы, не вернул бы ни я, ни лучший целитель Содружества.

Второго, конопатого парнишку лет двадцати, я не знал даже по фамилии.

— Лаптев, Ваше Высочество, — подсказал один из уцелевших солдат охраны, теребя ремень карабина. — Ваня. Он на околице стоял, первым за лейтенантом и рванул. Мы и понять ничего не успели.

Я сел на ступеньку крыльца между ними. Оба присягали мне, и, пока всё не кончится, я решил оставаться рядом.

Пустое тело может дышать ещё долго, неделю или больше, пока его не доконают жажда и голод. Осталось ли в нём хоть что-то, способное чувствовать, наверняка не сказал бы никто, и ставить такой опыт на своих солдатах я не стал бы. Я потянулся к обоим по Воинской связи, всё ещё надеясь, что ошибся. Их огоньки, погасшие уже на подлёте, так и не затеплились снова, и обе нити уходили в пустоту, где не отзывались ни страх, ни боль, ни то ровное тепло, которым их накрыл зов. Тех, кто приносил мне клятву, больше не осталось, а на шинелях дышали только тела. Оставить их в таком состоянии значило растянуть смерть, которая уже случилась у рамы, и обоих следовало отпустить. Поручать это кому-то другому я не имел права.

Ветлугин подошёл и остановился у крыльца, вглядываясь в лицо лейтенанта.

— Может, их в грузовик да к лекарям в Кострому? — неуверенно предложил он. — Дышат ведь. Глядишь, отлежатся.

— Не отлежатся, капитан, — ответил я. — Их души остались там, за Гранью.

Ветлугин долго смотрел, как мерно поднимается грудь лейтенанта, и наконец тяжело кивнул.

— Тогда, Ваше Высочество, позвольте моим ребятам. Они привычные.

— Нет, — отрезал я. — Это моя ноша.

Я поднял голову. Вокруг крыльца молча стояли уцелевшие солдаты охраны и с десяток Стрельцов.

— Лейтенант Минаев и рядовой Лаптев отдали жизни за жителей этой деревни, — сказал я им. — Я повидал немало солдат и знаю: так поступил бы не каждый. Обоих проводят в последний путь с воинскими почестями, а их фамилии высекут на стеле в Угрюме рядом с остальными павшими. Запомните их имена.

Я сделал это сам, быстро, сначала для лейтенанта, потом для Вани. Ни один из них не успел почувствовать боли, а я знал, что, как бы ни хотел, уже не забуду эту ночь. Я ещё долго сидел на ступеньке, глядя на их запылённые сапоги, и не мог заставить себя встать.

Предать их земле было нельзя. Жертв Бездушных в Пограничье сжигают, чтобы они не поднялись, а эти двое буквально утратили свои души. Поручиться, что они не поднимутся позже, я не мог. Стрельцы отнесли тела к отдельному костру, сложенному в поле подальше от туш, и я стоял у него, пока он не прогорел до углей. Прах я велел собрать и под караулом отправить родным. Лейтенант, дважды не пустивший этой весной землемера одного в оставленные деревни, заслуживал почёта не меньше иного гвардейца.

Жители Ведерников провели ночь под открытым небом. В избы не пошёл никто: стены, которые пару часов назад осаждали твари, казались людям ловушкой. Стрельцы раздали из грузовиков одеяла и развели костры вдоль улицы, и матери сидели у огня, не выпуская детей из рук. Каменные пасти за стеной я отпустил одним мысленным приказом, и они рассыпались. При свете фар солдаты Ветлугина вытаскивали туши из груд щебня, вырезали из тварей кристаллы и сваливали останки в огонь у опушки. Подкладывая поленья в ближний костёр, Евсей с перевязанным плечом рассказывал деревенским мальчишкам, как гвардейцы держали проход, а женщины, слушавшие его, впервые за вечер не плакали. Сам я почти не мог пошевелиться. Потратив весь резерв, я чувствовал внутри гулкую пустоту, как в выстуженном доме.

Брат отыскал меня у дальнего костра, у самой стены. Вместо рубахи, разорванной в клочья ещё у купола, на нём была стрелецкая куртка с чужого плеча, а кожа под ней осталась целой, без единого шрама. За Синеусом, держась у самых его ног, трусил чей-то лохматый рыжий пёс.

— Полкан, — представил его брат, усаживаясь на бревно, и потрепал пса за ухом. — Хозяйка его к себе зовёт, а он от меня ни на шаг. Совестно ему: до околицы проводил, а дальше струсил. Я ему объяснил, что сбежать от такой рамы — самое умное, что можно было сделать. Не верит.

Пёс положил морду ему на колено. Синеус свернул самокрутку, прикурил от уголька и надолго замолчал.

— Как ты? — негромко спросил я.

— Как человек, которого разобрали на части и собрали обратно, — хмыкнул он. — То есть как обычно. Я тебе другое скажу, пока помню. Когда выброс некроэнергии шёл через меня, я этого Короля нутром почуял. Весь он, брат, был налит одним-единственным желанием, и больше там ничего не было: «моё», «мне», «на колени». Он оставался внутри старика, когда тот подыхал, и до последнего требовал, чтобы ему кланялись.

Брат затянулся, глядя в огонь.

— Помнишь Псков? Там, в катакомбах, меня один раз взвесили, будто битое яблоко, и потом три месяца ни слова. Тому, кто лепил из меня Химеру, было всё равно, кланяюсь я или нет, лишь бы я сгодился в дело. А этому, кто с нами говорил, благоговение перед ним было дороже всего. Не похожи они между собой.

Молчание Того-кто-за-Гранью под Пском я когда-то объяснил расчётом: уговаривают лишь тех, кого не сломать силой, а Синеуса враг коверкал три месяца, как брат ни сопротивлялся, и разговоры были ему ни к чему. Этот «Король» же сам требовал, чтобы я преклонил перед ним колени, и я слышал его своими ушами. Теперь брат подтвердил это изнутри. Создатель Химеры и Король различались тем, чего хотели, и такую разницу никаким расчётом было не объяснить.

Мы просидели у огня ещё долго и, понизив голос, перебирали всё, что знали о враге, раз за разом прикладывая одно к другому. Почерков набиралось три, а вовсе не два. В Гавриловом Посаде портал открыл князь Чернышёв, до последнего торговавшийся за своих подданных, в Детройте проход в наш мир создали целители по рецепту, который им подбросили, а в Стокгольме устами Кощея мне предлагали просить за Свена, и за всем этим угадывался торговец, подсовывающий знание и падкий на сделки с двойным дном. Под Псковом брата молча обтачивали, как заготовку. В Глухарях и Ведерниках враг ставил метки и принимал жертвы, и этот почерк выдавал самовлюблённого государя, требующего преклонения.

— В Посаде он то и дело говорил «мы», — припомнил я. — «Мы нашли его», «мы к нему не прикасались», «стал частью нас». Мне тогда казалось, что это просто манера.

У рамы Король не узнал клятвы, которую я дал Голосу в подземелье Посада, а брат ещё во время боя почувствовал в нём не того, кто когда-то лепил из него Химеру. Выходило, что почерки принадлежали трём разным хозяевам и в Ведерниках мне отвечал кто-то третий, не лукавый Голос и не молчаливый мастер, пленивший Синеуса.