Император Пограничья 33 (СИ), стр. 54

Я ударил.

Подняв с глубины двадцати метров часть скального основания, на котором стоит вся Костромская земля, я раз за разом сдавливал старика камнем с двух сторон. Дрогнула вся околица. По полю на сотню шагов пошла рябь, как по воде, и в избах повылетали стёкла. Янтарный покров на старике выдержал первый удар, прогнулся от второго и на третьем лопнул с оглушительным звоном. Я прыгнул к нему Молниевым скачком и, в движении выхватив Фимбулвинтер из ножен, рубанул по руке над запястьем.

Отрубленная кисть упала в седую от инея траву. Спираль на ней ещё тлела, как угли в остывающей печи.

Пока она не потухла, окно держалось, а задние по-прежнему напирали на Аграфену, и я снова положил людей на землю. На этот раз полосы устояли: ломать их было уже нечем. Последней я уложил женщину у черты. Только тогда я закрыл раму гранитом, и камень тоже устоял. Спираль на кисти потухла. За стеной коротко и тяжело ухнуло, пурпурный свет угломера погас, и зов оборвался.

Окно схлопнулось.

Сила перестала поступать в тело, уже разрушенное ею и неспособное жить без этой подпитки. Свет в трещинах на лице землемера тускнел, и старик медленно осел, не удержавшись на подогнувшихся ногах. Ремезова уже было не спасти, и вместе с ним уходило всё, что он знал о человеке наверху, писавшем заявки от моего имени.

Колонна проснулась разом.

Сначала кто-то закричал, высоко, по-бабьи, потом заплакал ребёнок, за ним второй, и через миг голосила вся околица. Люди, прижатые к земле железными полосами, не понимали, где они и почему лежат в грязи посреди поля, а за стеной выли твари. Соседка женщины у черты тянула к ней руку и звала:

— Груня! Груня, слышишь меня?

Опушка ответила на крик. Окружавшие деревню твари, до этого ломившиеся в проход, разом пошли на штурм. Гвардейцы по-прежнему держали горловину, зато Трухляки полезли через стену по всей дуге, цепляясь друг за друга, а за избами, с той стороны, где я не ставил заслона, затрещали огородные заборы.

Тварей Король вёл не через окно, поэтому войско и теперь слушалось его. Обряд уже сорвался, и больше беречь колонну ему было незачем: враг рассчитывал завладеть хотя бы телами.

Землемер лежал на боку и умирал. Ожидая выброса, я накрыл его каменным куполом в три слоя. Ремезов умер под ним через несколько секунд, и свод раскололся от первой же волны.

Ударило не светом и не жаром. Из трещин хлынула серая муть, и трава на десять шагов вокруг, почернев, осыпалась прахом, а ближние железные полосы покрылись инеем. Выброс оказался куда сильнее, чем я рассчитывал. Я готовился сдержать столько энергии, сколько старик выпускал при ударах, а в теле, всё это время копившем силу Короля, её оставалось гораздо больше. Следующая волна дошла бы до людей под полосами и до рамы.

Синеус прыгнул на купол.

Брат оказался ближе всех: едва я отогнал старика в поле, он кинулся следом и теперь упал на расколотый камень грудью, раскинув руки, прямо над эпицентром. Муть вошла в него. Его рвало на части у меня на глазах: кожа на спине лопнула, и рёбра вывернуло наружу. Он не закричал. Через три удара сердца рёбра встали на место, кожа сошлась, и о ранах напоминали только лохмотья рубахи.

Некроэнергия убивает людей, а тело Синеуса на ней держится. Принять этот выброс на себя и выжить мог только он, и понял это брат раньше меня.

— Опять не взяли, — прохрипел он, сплюнув тёмную кровь. — Даже с чёрного хода в Вальгаллу не пускают. Что ты будешь делать, а?..

Беречь силы для боя с одержимым больше не требовалось. Против массы тварей Архимагистр стоит целой армии, и почти весь оставшийся резерв я вложил в Земные пасти.

Поле за стеной вздыбилось каменными челюстями. Выстреливая из земли сотнями пар от опушки до огородов и в проулках между дворами, они вырастали в человеческий рост и смыкались на тварях с силой кузнечного пресса. Хрустели кости, челюсти перемалывали Трухляков вместе с тряпьём и тут же раскрывались снова, ловя следующих. Стрига, прыгнувшая со стены к избам, повисла в воздухе: каменная пасть встретила её на лету и сжала поперёк туловища. Земля под деревней ходила ходуном, и над Ведерниками стоял такой грохот, что крика людей я уже не слышал.

Через минуту кольца не осталось. Сняв металлические путы с живых, я оставил их только на лейтенанте и солдате.

Чёрные кристаллы в гнёздах вешек ещё хранили заряд: сквозь камень я чувствовал их, два тяжёлых сгустка холода. Разбивать раму по-прежнему было нельзя. Поэтому, разобрав камень вокруг неё слой за слоем, цепь я размыкал металломантией, звено за звеном. Теневой тарселит, из которого её выковали, глотает часть направленной в него магии, и поддавался он туго. Сил это отнимало немного, остатков резерва хватало с лихвой, зато точности требовалось больше, чем в любом бою: при одном неверном движении кристаллы рванули бы прямо у околицы. Знаки на звеньях гасли по одному, и заряд постепенно иссякал. Я не торопился.

Когда разомкнулось последнее звено, по околице прошла едва заметная дрожь, и остаточная магия обряда рассеялась. Обмякнув под железными полосами, Минаев и солдат перестали перебирать ногами по земле.

Пустыми остались только они двое, успевшие пройти сквозь раму. Все жители Ведерников, от стариков до грудных младенцев, уцелели. Спаслись и остальные люди комиссии, и четверо из шести моих солдат.

Гвардейцы добивали у опушки последних тварей, когда по лесной дороге к околице выкатились два армейских грузовика, а следом выехал конный разъезд. Стрельцы спрыгивали с бортов с ещё дымящимися винтовками. Капитан соскочил с коня и, увидев меня, подобрался.

— Ваше Высочество, капитан Ветлугин, командир третьей роты костромского полка! С полудня патрули доносили, что твари идут стаями в одну сторону, к Ведерникам, а деревня на вызовы не отвечала. Я поднял роту по тревоге, не дожидаясь приказа. На лесной дороге мы упёрлись в тварей, которые шли к вам, и прорубались за ними до самой опушки.

Он оглядел поле. Из земли до самого леса торчали каменные челюсти, сомкнутые на том, что от тварей осталось, а там, где умер землемер, чернел круг выжженной травы. Капитан сглотнул.

— Опоздали, — глухо выдавил он.

— Те, кого вы положили на дороге, до нас уже не дошли, — устало возразил я. — Хорошая работа, капитан. Обогрейте людей и стерегите деревню до утра.

За околицей сел вертолёт. Спрыгнув на траву, Хоакин долго тряс онемевшими кистями. Гаврила, вернувшийся с опушки, заглянул в пустой короб станочного пулемёта.

— С почином! — хохотнул он. — Сколько сбил?

— Сначала ни одного, — невозмутимо сдал иберийца Галиев, выбираясь из кабины. — Он орал: «Они уворачиваются! Так нечестно!» Потом: «Держите ровнее, с такой качкой я и кошелька не срежу!» А с середины ленты догадался брать упреждение, и пошло.

— Дону Сесару де Бомону верили с первого слова, — простонал Хоакин. — А этих тварей я целую ленту убеждал, что я пулемётчик.

Над Ведерниками горели обычные звёзды.

Глава 17

Ремезов остался там, где его застигла смерть, под обломками купола. Поднимаясь, брат сбросил с мертвеца несколько плит, и в луче фонаря, направленного Ярославом, я разглядел, во что превратился старик. Почерневшая кожа разошлась по линиям спирали, ещё недавно горевшим янтарным светом, и всё тело покрылось трещинами, как дно пересохшего пруда. Лицо, с которого сошло чужое выражение, снова стало стариковским, только пустым.

Отсечённую кисть я отыскал в траве в нескольких шагах от тела. Спираль на ней погасла, оставив на коже бурые рубцы. Брать кисть голыми руками я не стал. Через эту метку в Ремезова вошёл Тот-кто-за-Гранью, и что ещё способно пройти тем же путём, я не знал, а проверять на себе не собирался. Поэтому сжечь её я решил сразу, не дожидаясь общих костров: поднял из земли каменную чашу и кончиком Фимбулвинтера переложил в неё кисть. Стрелец из роты Ветлугина принёс из деревни бутыль керосина, щедро плеснул и бросил спичку. Подливать пришлось дважды, пока от кисти не осталась горсть жирного пепла. Чашу вместе с ним я опустил поглубже в грунт и сомкнул над ней землю.