Император Пограничья 33 (СИ), стр. 56

— Похоже, у Того-кто-за-Гранью есть наместник, — проговорил я. — Тот, кто ведёт от его имени культы. А может, и не один.

— Тем лучше, — Синеус бросил окурок в огонь. — Значит, рубить там найдётся кого и помимо главного ублюдка.

Ящик землемера Стрельцы нашли в траве за треногой угломера и принесли к костру. Раму я велел разобрать до последней детали и упаковать отдельно. В ящике, в гнёздах, выстланных бархатом, лежали оболочки кристаллов, серые и мёртвые, каждая в паутине трещин. Я пересчитал их дважды: двадцать одна, по три на каждую из семи деревень.

Кристаллы трескаются, когда из них тянут энергию быстрее, чем они успевают её отдавать: так они лопались у меня в пальцах в Стокгольме. Окно выпивало их разом и досуха. Сегодняшние чёрные я разряжал медленно, размыкая цепь по одному звену, и они посерели, но остались целыми. Пурпурный в трубе угломера и вовсе сохранил заряд: зов оборвался, прежде чем ритуал осушил кристалл целиком. Впервые за всю охоту на культ у меня в руках оказались сами орудия обряда.

Глядя на серые оболочки, я прикинул их рыночную цену. Крупный пурпурный кристалл стоит вчетверо дороже белого того же размера, то есть сотни золотых рублей. Чёрные продаются свободно, только цена у них ещё выше, чем у обычных. Получая от казны рублей пятьдесят в месяц, землемер и за пару лет не скопил бы на один такой комплект, а в ящике лежали оболочки семи. Значит, кристаллы покупал и передавал ему кто-то другой, и от чужого кошелька тянулся след наверх.

Полкан задремал возле брата. Я просидел у огня до рассвета, всю ночь чувствуя сквозь сукно старый гребень, хотя он почти ничего не весил.

В штаб под Владимиром мы вернулись к полудню. Наш новоиспечённый пулемётчик, всю дорогу клевавший носом, сразу ушёл к себе отмываться от пота и пороховой гари. Проводив взглядом Синеуса, зашагавшего в дальнее крыло, через час я поднялся к Хоакину.

Из комнаты иберийца виднелся плац. Узкую койку хозяин заправил так, что на одеяле не нашлось бы ни складки, а стол у окна оставил пустым, сдвинув колоду карт на подоконник. Коршунов уже сидел на табурете, придерживая на коленях пухлую папку. Увидев меня, он достал из-за пазухи конверт.

— Костромская заявка в «Сибирский Меридиан», Прохор Игнатич, — Родион бросил его на стол. — Мой человек дождался, пока контора опустеет, и вынул её из папки. К вечеру ей надо вернуться на место, иначе хватятся.

Хоакин, стоявший у окна, обернулся и картинно приложил ладонь к груди.

— Ваше Высочество, я только успел прийти в себя. Молю, скажите, что сегодня мы больше никуда не летим!!

— Сегодня только бумага, — успокоил я его.

— Хвала Мадонне. С бумагой у меня отношения куда теплее, чем с Бездушными.

Шутил он по привычке, а глаза у него оставались усталыми и серьёзными. Вытряхнув заявку из конверта, психометрист сел, размял кисти и положил ладонь на бумагу. Коршунов раскрыл блокнот. Едва Хоакин закрыл глаза, лицо у него осунулось.

— Быстро… — выдохнул он. — Ручка цепляет… рвёт бумагу на «срочно»… Рука мокрая, он вытирает её о брюки… Страх. Холодный, тянет под ложечкой. Он смотрит на дверь… всё время на дверь… Кабинет… высокое окно… казённая лампа под абажуром… Он шепчет: «успеть бы, успеть бы»…

Потом психометрист перешёл к лицу писавшего: запечатывая конверт, тот увидел себя в стеклянной дверце шкафа, и Хоакин смотрел туда его глазами. Описывал он это лицо долго и подробно, обрывками, как обычно, а где-то на середине Коршунов, перестав записывать, поднял голову.

— Знаю я этот кабинет в княжеской канцелярии, — глухо проронил он и назвал фамилию.

В комнате стало тихо, только гвозди в половицах тонко загудели от моей злости, и Родион покосился на пол. Фамилия была мне знакома: этого человека, ходившего с докладами к Германну, я пару раз встречал в приёмной казначея, и оба раза он показался мне аккуратным и незаметным. А в остальное время он сидел у себя за столом и ставил казённую печать на те самые бланки.

Заставив себя дышать ровно, я дождался, пока гул под ногами стихнет. Отправляя заявку по Студенцам спокойно, как обычное служебное письмо, этот чиновник не оставил на ней ничего. Вчерашняя спешка сыграла против него: на бумаге он остался весь до последней своей гнилой крупицы.

Та заявка, как Родион выяснил ещё в апреле, ушла в «Меридиан» под номером распоряжения о ремонте крыши в казарме. Само распоряжение в журнале значилось, а заявку отправили под его номером в обход учёта. Вынув из папки ту самую выписку из журнала исходящих, он отыскал в ней нужную строку, повёл пальцем вправо и остановился на графе «исполнитель». Месяц назад инициалы в ней ни о чём нам не говорили.

— Он же, — процедил Коршунов. — Бумагу о крыше сам и провёл через журнал. Дважды один и тот же человек, Прохор Игнатич. Ядрёна-матрёна, а я эту выписку месяц в папке таскал.

Платок с гребнем я развернул сам и положил перед Хоакином. Психометрист посмотрел на находку и, прежде чем взять её, зачем-то вытер ладони о колени.

— Женщина… — заговорил он почти сразу и улыбнулся краем рта. — Седая коса… расчёсывается у окна, напевает… Тепло. Долго, годами… — улыбка пропала. — Дождь. Земля на крышке гроба… Пустой дом. Темно, лампу он не зажигает… Старик шепчет: «Ксюшенька»… Стук. Входит… садится напротив… голос тихий, ровный… «Мёртвые никуда не уходят, Савва Андреевич. За чертой она вас ждёт»… Старик плачет… А этот улыбается… не моргает совсем… глаза светлые, без ресниц… родинка на левой скуле, маленькая… Чашку берёт… перчаток не снимает… даже за чаем…

Хоакин разжал пальцы, и гребень лёг на столешницу. Коршунов дописал последнюю строку и захлопнул блокнот.

— Мой рисовальщик к вечеру сделает портрет, — бросил он.

Родион тем временем выложил на стол вторую папку, потрёпанную, с надписью от руки «Северная серия». Ночного гостя я узнал и без портрета, по давнему докладу Коршунова: в глуши за Великим Новгородом и под Тверью этот человек наведывался к тем, кто остался на свете один, и вскоре они исчезали. Выходит, осенью он так же пришёл к Ремезову, только что похоронившему жену, и просидел у него до ночи. После того вечера землемер стал расспрашивать вдов о покойных мужьях прямо при межевании, высматривая тех, кто тосковал по ним, так что одного казённого визита ему хватало на оба дела. Над картой Крылова я лишь догадывался, что место чужака в пальто занял кто-то другой, а теперь видел, как звенья цепляются друг за друга. Северные исчезновения и пропавшие деревни оказались одним делом: вербовщик приходил к одинокому человеку в горе и делал из него исполнителя своих планов.

Хоакин снова взял гребень и долго сидел, склонив голову, словно прислушивался.

— Есть ещё, — пробормотал он, не открывая глаз. — Глубже… слабее… Другая ночь. Подвал… свечи… холодно… Люди стоят кругом… лица закрыты… маски… Чёрный камень… в серебре… в нём туман…

— Какого цвета? — спросил я.

— Янтарный… медленный… Запястье жжёт, калёным… Голос… один на всех… «Врата»…

Вздрогнув всем телом, ибериец выронил гребень, и тот стукнул о стол. Коршунов молча налил ему воды из графина, и Хоакин, расплескав половину на рубашку, выпил остаток в три глотка.

— В следующий раз приносите мне долговые расписки, Ваше Высочество, — сипло выговорил он, вытирая подбородок. — Страшнее процентов в них ничего не бывает.

Такой же туман я видел вчера в раме, за плечом одержимого, и думать о том, что он клубится и в камне посреди чьего-то подвала, мне не хотелось.

С вещью жены вдовец не расставался никогда, значит, держал её при себе и тогда, когда ему ставили спираль. Те часы в подвале он, похоже, тоже переживал всем нутром, поэтому гребень сохранил и их, только глуше, вторым слоем.

Оба портала, упомянутые нами с братом у костра, создали люди, и ещё Хранительнице я озвучивал своё подозрение, что без помощника с нашей стороны врагу дверь не открыть. В Ведерниках к этой догадке прибавилось новое. К раме приложил ладонь Ремезов, а этот чёртов Король, вошедший в старика через спираль, дальше сам держал окно открытым, пользуясь его телом. Выходило, что метка превращает человека в дверь, которой враг распоряжается с той стороны. Раз в том подвале собрались люди в масках, спиралью метили там, похоже, не одного землемера, и по Содружеству, значит, ходят и другие носители проклятого знака, способные однажды стать такой же дверью, как вчера горевавший старик у околицы.