Император Пограничья 33 (СИ), стр. 53

Вертолёт над полем бил уже не наугад: ибериец приноровился к пулемёту, и Летуны один за другим валились вниз. Очереди рвали их в клочья ещё в воздухе. С неба хлестал дождь из перерубленных туш, ошмётков мяса, истекавших чёрной жижей, и лоскутов кожистых крыльев, и всё это с хлюпаньем шлёпалось в траву под стеной. Один Летун, лишившись крыла, грохнулся на гребень стены и сполз по камню, оставив на нём чёрную полосу.

Ещё через полминуты Жнец пропал с опушки.

Шесть его лап ударили в землю у меня за спиной, шагах в тридцати: Король провёл тварь тенями под ельником, и она вынырнула из сумерек у подножия стены. Почувствовал я её раньше, чем увидел. Синеус, отброшенный очередной плетью в поле, был к Жнецу ближе меня и кинулся наперерез. У границы Слепого пятна тварь замешкалась, потеряв господина, и ударила сама, по ближайшему, а им оказался брат.

Синеуса Жнец насадил на лезвия лап, как на вертел, и подтянул к себе. Из тьмы на месте лица потянуло стужей: тварь принялась пить из брата жизнь, добираясь до души. Синеус не вырывался. Наоборот, он сам подался вперёд по лезвиям, сорвал с пояса Гьяллархорн, упёр раструб Жнецу в грудину и дунул в рог в упор. Рёв, вжатый в тело твари, весь ушёл в её кости, и мне досталась лишь дрожь в зубах. Рог вдесятеро усиливает дар брата, и Жнеца не просто убило: весь его скелет обратился в крошево. Лапы сложились, как мокрая бумага, рёбра вмялись внутрь и раздавили ядро, а туша лопнула вдоль груди, выплюнув облако костяной пыли, и грудой осела в траву.

Следующий удар пришёлся не по кокону. Грохот боя вдруг стал глухим, будто уши мне заложило ватой, а из рамы вместо стужи пахнуло дымом очага, сушёной полынью и мокрой хвоей, как с порога нашего дома после дождя. Янтарный туман в ней разошёлся, словно кто-то отдёрнул занавеску.

За ним, на тропе, стояла… Хильда.

Так она встречала меня всякий раз, когда я возвращался из похода: на дороге за последним двором, потому что ждать дома жена отказалась ещё на свадьбе. Золотая коса лежала у неё на плече, на щеке белел шрам, а улыбалась она чуть насмешливо, будто заранее знала, что я опять вернусь грязный, злой и живой. Лучших минут, чем эти минуты на дороге, в моей первой жизни не было, но понял я это, лишь когда они кончились. Подняв руку, она крикнула мне через поле, как кричала тогда:

— Хродрик! Опять весь в чужой крови? Иди сюда, я заждалась!

Шаг к ней я сделал раньше, чем успел подумать.

Зов бил по тем, кто тоскует по умершим, и меня он нашёл безошибочно. Враг вынул из моей памяти самое светлое, что в ней было, ту самую минуту на дороге, к которой мне сильнее всего хотелось вернуться, и сделал из неё приманку. Хильду убил он сам и сам же мне в этом признался, а теперь надел на свою наживку её лицо, её голос и её улыбку и звал меня ими к себе.

От ярости у меня потемнело в глазах. Живая Хильда никого не позвала бы за черту: умирая, она просила меня не превращать скорбь в тюрьму. Второго шага я не сделал. Зов я поборол сам, волей, стиснув от усилия челюсти, так что желваки едва не прорвали кожу.

Морок погас. Ярость я загнал поглубже и придержал до времени.

Женщине у черты оставалось сделать последний шаг.

Старика я не мог бросить даже на миг, поэтому разделил сознание надвое: одна половина осталась у рамы и продолжала драться, другая потянулась к крестьянке.

Командовать я не стал. Приказ Императорской воли разовый, а зов тянет без перерыва, и женщина, застывшая от окрика, пошла бы снова, едва он отзвучит.

Волей я лишь коснулся её сознания, ничего не приказывая. Зов оплёл всю колонну одной паутиной и тянул каждого к раме, а дотянувшись до женщины, я на миг сам повис в его нитях рядом с ней. Между нами открылся канал, какого одна Воля не дала бы, и по нему меня втянуло в её морок.

Грохот оборвался, хотя другая половина меня по-прежнему дралась у рамы. Я стоял на мокром лугу у самой кромки разлива. Весенняя вода затопила низину до леса, тихо плескала в траве, и над ней стлался янтарный туман, такой же, как в раме. Шагах в десяти покачивалась лодка, и мужик в чистой рубахе тянул из неё руку к берегу.

— Аграфена, — ласково позвал он. — Иди ко мне, Аграфена.

Она стояла в шаге от воды, без платка, и смотрела на лодку не мигая. Меня она заметила не сразу, а заметив, не испугалась: в мороке, как во сне, ничему не удивляются.

— Ты кто? — шепнула она.

— Тоже вдовец, — негромко отозвался я.

— Это Митя мой, — упрямо прошептала она, кивнув на лодку. — Два года я за него свечки ставила, а сегодня он сам за мной приплыл.

— Ко мне сейчас приходила жена, — горько усмехнулся я. — Только это была не она.

Она не повернула головы: рядом со своим горем чужое всегда кажется меньше. Тогда я пустил её в свою память. В мороке для этого хватило вспомнить своих, и туман над водой расступился.

Хильда лежала в постели, бледная, с потускневшей косой, и таяла от раны, перед которой отступили все целители. Астрид стояла такой, какой я видел её в последний раз: девятнадцатилетней, ещё не знающей, что скоро ей править без меня. Трувор на прощание протягивал мне медальон с руной защиты и просил беречь Синеуса.

Вместе с картинами я отпустил к ней и то, что носил в себе с первой жизни. Я дал ей почувствовать отчаяние у постели Хильды, когда я, император, не мог закрыть одну-единственную рану, и горечь дома, где меня больше никто не встречал с дороги. Следом пришли тоска по дочери, которую я так и не увидел на троне, и по старшему брату, а под всем этим была любовь ко всем троим, не остывшая за десять веков.

Аграфена смотрела на них, и губы у неё задрожали. Впервые за всё время она отвернулась от лодки.

— Это твоя семья? — еле слышно прошелестела она.

— Моя, — признался я, и голос у меня сел. — Больше всего на свете я хочу увидеть их снова. Будь они за этой чертой, я бы шагнул туда первым. Только за рамой нет никого из тех, кого мы потеряли: там ложь и мерзость да тварь, которая надевает их лица. Приглядись к нему.

Мужик улыбнулся шире и снова поманил её.

— Аграфена, ну что же ты?

Она вздрогнула и медленно повела взглядом по лицу мужика, будто по письму, написанному чужим почерком.

— Он меня так в жизни не звал, — выдохнула она. — Груней звал. Аграфеной меня один землемер величал, когда про Митю расспрашивал.

— Вот и ответ, — кивнул я. — Тебя зовёт тот, кто сидит сейчас в землемере. Про твоего Митю он знает только то, что ты рассказала старику.

Лицо мужика поплыло, будто отражение в потревоженной воде.

— А где же тогда Митя? — растерянно пролепетала она.

— Не там, — покачал я головой. — Его смерть — горе, а не конец пути, и ты с ним ещё увидишься, только не таким образом и не сегодня. А сегодня за тобой идёт вся деревня, и дети тоже.

Она оглянулась, хотя позади в этом мороке стлался только туман, и долго смотрела туда, где за ним остались свои.

— Митя бы меня отругал, — вдруг всхлипнула она, и в голосе прорезалось что-то живое. — Ужин на столе бросила, дверь настежь…

Приказа я ей так и не отдал, только подпирал её Волей, как подставляют плечо человеку на скользком берегу, и, опершись на меня, она отступила от воды на шаг, потом на второй. Одна она бы не вырвалась: в прежних деревнях за черту ушли все до последнего, хотя горевали там не меньше её. Лодка растаяла, туман пошёл клочьями, и меня выбросило обратно, в грохот и вой ветра. Обе половины сознания снова стали одним целым.

Женщина остановилась. Нога, уже занесённая над чертой, опустилась обратно в глину. Зов держал её по-прежнему, и лицо у неё оставалось светлым и пустым, но дальше она не двинулась. Задние, вязнущие в глине, продолжали идти, и сосед уже упёрся ей в спину, а за ним напирали остальные.

Старик едва стоял на ногах: тело, сквозь которое Король всё это время гнал силу окна, разваливалось изнутри, и левая нога подломилась сама, без всякого удара. Пласт земли под ним шагов пяти в поперечнике я отогнал от рамы и колонны далеко в поле, как плот по течению, и одержимый поехал вместе с ним, балансируя уцелевшей рукой. Под вешками я не тронул ни крошки.