Император Пограничья 33 (СИ), стр. 52

Землю здесь вообще-то считали моей, и прощения за то, что я по ней хожу, мне ещё никто не предлагал.

Каркозу он назвал сам. Тысячу лет назад культ выводил это слово над каждым входом в капище, и ни один пленный так и не объяснил, что оно значит. То же слово Стрельцы нашли на стенах камеры в Глухарях, а теперь его произнёс хозяин. Моя догадка подтвердилась: Каркоза принадлежала ему, там скрывался его престол.

— Сейчас врата узки, — вещал он, и янтарные линии под кожей землемера разгорались на каждом слове. — Когда завеса достаточно истончится, они распахнутся, и тогда я выйду к ждущим меня, а ждущие войдут ко мне. Мои верные слуги уже носят мой знак, и в ваших городах их больше, чем ты думаешь. Ты громил мои капища, Хродрик. Жёг моих жрецов и рубил их над алтарями. Преклони колени перед своим Королём.

— Нет, — отрезал я. — Хочешь поклона, выходи сам, а не прячься в старике, как слизняк. Там и посмотрим, кто перед кем встанет на колени.

Отказ враг слышал от меня не впервые: в Стокгольме, предложив мне через Кощея попросить за сына конунга, он получил тот же ответ.

Культ добивался постоянного портала, двери, остающейся открытой навсегда. Деревенских окон Тому-кто-за-Гранью не хватало: чтобы прийти к нам самому, ему требовалась именно такая дверь.

В первой жизни, в нижнем зале главного капища, умирающий жрец прохрипел мне: «Королю нужен достойный генерал, и он выбрал тебя». Тогда я принял его слова за предсмертный бред. Теперь сам Король требовал, чтобы я встал перед ним на колени, то есть пошёл к нему на службу: жрец сказал правду. А в Посаде Голос уверял меня, что ничего не хочет и что желания — слабость людей. Король же хотел многого, в том числе и моей покорности. Одно с другим не сходилось, и я решил проверить его память.

— В Гавриловом Посаде я поклялся тебе Всеотцом, — процедил я. — Я найду путь в твой мир и приду к тебе. И прежде чем я отрежу тебе голову, ты узнаешь, что такое страх.

Лицо землемера дёрнулось, будто его ударили. Янтарные линии вспыхнули разом, до белизны.

— Страх? — взревел он, и ровный голос впервые сорвался. — Ты грозишь мне? Своему Королю? Тысячи ползали у подножия моего трона, и ни один не посмел сказать мне такого. Ты будешь умирать долго, Хродрик, и каждый миг жалеть об этих словах.

В Посаде на эту клятву мне ответили смехом: тот, кто скрывался во тьме, страха не знал, зато мою ярость назвал восхитительной, почти как тогда, тысячу лет назад. «Наша память хранит всё, что мы наблюдали», — говорил мне Кощей под Угрюмом. Король же, будто впервые слыша клятву, гневался на меня, как государь на дерзкого холопа. Значит, сейчас со мной говорил не тот, кто стоял за тьмой в посадском подвале. Кто он такой, я решил выяснить позже: разбирать родословную врага посреди боя я не мог себе позволить.

Противник ударил первым.

Перелившись через черту, свет чужого неба потёк по полю, тусклый, мутно-янтарный. Там, где он ложился на землю, трава седела от инея и хрустела под сапогами. Следом из спирали на руке старика вырвались плети, и первая, вытянувшись на полсотни шагов, хлестнула по Синеусу, бежавшему к колонне. Брата отшвырнуло назад вместе с пластом дёрна величиной с телегу, а поле там, где он стоял, распороло до глины. Ледяной ветер, рванувшийся из рамы, с воем погасил в ближних избах лампы, одну за другой.

Вторую я встретил Гранитным щитом. Кокон сомкнулся вокруг меня, удар пришёлся в самую середину, и стенка, покрывшись трещинами в палец шириной, выдержала. Не снимая защиты, я швырнул старику под ноги каменные путы, и они стиснули ему щиколотки, потянув вниз. Король опустил на них взгляд, и они рассыпались щебнем.

Тогда, пытаясь оттеснить его от рамы, я тряхнул под ним землю. Король шагнул назад, вплотную к вешкам, оставив их у себя за спиной.

Бить у рамы в полную силу я не мог. В гнёздах вешек сидели заряженные чёрные кристаллы, а искажённая Эссенция в них взрывается и от меньшего: любой промах или даже отлетевший осколок разнёс бы их вместе с половиной деревни. Аркалий тоже не годился: ещё под Детройтом я знал, что рядом с порталом он может рвануть, и проверять, сколько аркалия для этого хватит, у околицы, забитой людьми, не собирался. Король понимал это не хуже меня, отсюда и его шаг к вешкам. А вполсилы старика было не убить: ран Король не замечал, и окно подпитывало его без конца. Мой резерв рано или поздно иссяк бы, а его запас пополнялся непрерывно, и время работало на врага.

Тело землемера не выдерживало.

После второго же удара кожа на руке у старика лопнула по линиям спирали, и из трещин брызнул тот же янтарно-красный свет, горевший под ней. Разрывы поползли выше, на шею и лицо. Седая бородка, затлев, осыпалась пеплом, за ней волосы. Когда он в третий раз хлестнул по моей защите, я услышал хруст: у Ремезова сломалась ключица. Повиснув под неправильным углом, рука ударила снова, так же сильно, как целая. С каждым разом плети били тяжелее. Король жёг чужое тело, не щадя его.

Землемеру оставалось жить считаные минуты. Всё, что Король влил в это тело, после его смерти вырвалось бы наружу разом, в этом я не сомневался. Женщина у черты, вязнущая в глине, всё же шаг за шагом подходила к вешкам. Следить теперь приходилось за двумя вещами: за расстоянием между ней и рамой и за действиями старика.

В проходе не смолкала стрельба. Где-то за опушкой, в тылу у тварей, ей откликались винтовки.

Какого чёрта?..

Оглядываться я не стал: ответ дала Воинская связь. Гвардейцев я чувствовал отчётливо, каждого отдельно: злой азарт Гаврилы, холодную сосредоточенность Ярослава, ровное, почти скучное спокойствие Евсея. А в лесу за опушкой, слабее и размытее, отзывались ещё десятки своих: там дрались люди, присягнувшие мне.

Пулемёт у прохода бил длинными очередями, автомат Ярослава вторил ему короткими, в горловине лязгал элементаль, кромсая всё, что в него упиралось, и в промежутках доносился сухой стук топора: Евсей рубил тех, кто проскакивал мимо. Сверху на Стриг, лезших на стену, раз за разом падала сова.

Почуяв по Связи боль, я на миг отвёл глаза от старика. Стрига, перемахнувшая стену шагах в двадцати от прохода, там, где никого не было, прыгнула Евсею на спину. Когти, которые обычному человеку вырвали бы лопатку, только распороли ему плечо. Евсей стряхнул тварь и, развернувшись, развалил её топором поперёк. Рана на плече у него почти сразу перестала кровоточить, улучшения Зарецкого работали исправно, но затянуться на глазах, как у Синеуса, она не могла, и рука теперь слушалась хуже.

— Пустой! — гаркнул Гаврила, меняя короб.

Волна хлынула в проход в ту самую секунду, когда смолк пулемёт, и элементаль с Ярославом вдвоём держали горловину, пока Гаврила не защёлкнул крышку.

Твари кидались вперёд, едва замолкал ствол, а Стрига выбрала для прыжка пустое место на стене. Бить с такой точностью мог только видящий всё поле разом. Значит, Король смотрел глазами всех своих тварей. Своим войском он управлял как единым телом. Даже с элементалем и Рудным гомункулусом гвардейцы не могли прикрыть все подступы и при таком раскладе удержали бы проход лишь несколько минут.

Тогда я заметил странность. Когда Тот-кто-за-Гранью наседал на меня, в проходе становилось легче: волны шли реже и вразнобой, Стриги прыгали наугад. Стоило же кольцу навалиться на гвардейцев, как удары старика слабели, и плети ложились мимо.

Синеус когда-то рассказывал мне о тихих периодах, когда давление врага ослабевало и твари замирали. Я тогда предположил, что угроза в нескольких местах сразу рассеивает его внимание. Теперь я видел это воочию. Значит, на всё сразу Короля не хватало, а раз так, его внимание можно было перетянуть на себя. Запомнил я и другое: когда я поведу армию за Грань, атаковать его придётся в нескольких местах одновременно.

Едва гвардейцам становилось тяжело, я сам наседал на старика: бил камнем в упор и сковывал ему ноги, вынуждая Короля поворачиваться ко мне.

Синеус больше не бежал к колонне по прямой. Дождавшись замаха, он бросился наземь, плеть прошла над ним, и, вскочив, брат рывком сократил ещё шагов десять. Следующую он принял на костяной щит. Щит разлетелся осколками, брата приложило о землю, но не отбросило. Тогда Король сменил приём: плеть распалась веером тонких янтарных нитей и пошла на Синеуса сплошной сетью, под которой не пригнёшься и которую щитом не закроешь. Я поднял перед братом гранитную плиту в два человеческих роста. Нити впились в камень и раскрошили его, а Синеус под градом обломков проскочил вперёд. Расплата досталась мне: пока я прикрывал брата, вторая плеть обрушилась на мой кокон, и я едва его удержал. Дальше так и пошло. Стоило мне закрыть Синеуса, старик бил по мне, а стоило мне огрызнуться, брат отвоёвывал у колонны новые шаги. В полусотне шагов от людей Король бросил этот размен: обе плети разом хлестнули по брату и отшвырнули его далеко в поле.