Император Пограничья 33 (СИ), стр. 51

Поднять поперёк улицы земляную стену я мог за пару ударов сердца. Вот только люди под зовом не остановились бы перед ней. Задние напирали бы на передних и раздавили бы их о преграду.

Ждать посадки я не стал. Галиев ещё только опускал вертолёт в поле, в сотне шагов от хвоста колонны, Гаврила у меня за плечом передёргивал затвор пулемёта, а я уже откатил дверь и шагнул наружу.

Глава 16

Призванный небольшой Рудный гомункулус в форме совы развернул подо мной стальные крылья прямо в воздухе, поймал меня на спину и понёс над огородами к околице.

Спасти людей мог только брат, оставшийся в салоне: его Слепое пятно уберегало всякого от чужой ментальной магии на двадцать восемь метров вокруг, а зов являлся именно ею. Беда заключалась в том, что колонна растянулась по улице метров на восемьдесят.

Синеус не стал дожидаться посадки и прыгнул из салона с высоты в два этажа. Ноги у него хрустнули, но брат тут же поднялся, отряхнулся и кинулся к голове колонны напрямик.

С высоты старик у рамы виднелся как на ладони, и на полпути я засёк, как он меняется.

Спираль выползла у него из-под манжеты. Оплетя руку от ладони вверх, янтарно-красные линии ушли под рукав пиджака и проступили на шее и на лбу, и через несколько ударов сердца землемер светился ими от ворота до макушки. Такие завитки я видел на стенах капищ в первой жизни и на снимках из Глухарей в этой. Меня замутило: знак не лежал на коже, а тёк под ней, словно по венам.

Выпрямив сутулую спину, Ремезов поднял голову. Меня накрыло тяжестью, исходившей от него, так что я едва удержался на сове. Потом он снял ладонь с цепи, но окно не погасло.

Землемер не обладал даром, а сейчас в нём бушевала сила, не уступавшая моей, и шла она от рамы, из-за Грани. Лицо у старика осталось прежним, вплоть до аккуратно подстриженной седой бородки, а его глазами смотрел кто-то чужой, как в рассказах брата о становлении Химерой. Из Синеуса такое существо делали две недели: воля Того-кто-за-Гранью сочилась в него через узкий канал, пережидая всякий раз, когда дар огрызался. Здесь враг вошёл в человека разом через распахнутое окно.

Передо мной стояла Химера, созданная за минуты, и телом землемера распоряжался уже не он. Окно теперь держал одержимый, получавший мощь через спираль, расходившуюся от ладони. Раз сила шла от рамы, далеко от неё он не отойдёт, и драться нам предстояло у самой черты.

Вертолёт ещё не коснулся травы, когда стальная спина совы у меня под ладонями обледенела, а кончики пальцев закололо, как от крапивы. Над полем разом смолкли птицы, из-под елей потянуло затхлой сыростью, и лапы ельника на глазах подёрнулись инеем. Каждый из этих признаков я знал, но все вместе и с такой силой они выдают только сотни Бездушных, которым больше незачем прятаться. В следующий миг шевельнулась опушка.

Сверху я принял её за сплошную стену ельника: под лапами в сумерках стояла густая тень, а смотрел я на раму. Теперь оттуда выходили Бездушные. Трухляки валили из-за деревьев со всех сторон, сотнями, в истлевших армяках и обрывках шинелей, и двигались в ногу, как по команде. Впереди и по краям, пригибаясь к самой траве, неслись Стриги. Жнец остался у леса, и его тело на шести членистых лапах, кончавшихся лезвиями, поднималось выше молодого ельника, а на месте лица у твари под мутной плёнкой клубилась тьма. Над лесом, тяжело хлопая крыльями, кружил десяток Летунов.

В Глухарях Бездушные так и не показались, и Стрельцы, обыскавшие деревню, не нашли там ни следа. Здесь твари стояли кольцом, не трогая людей, хотя добыча сама шла к ним в руки, значит, стерегли окно. Раз враг держал при нём целое войско, то, что уходило сквозь раму, было ему дороже тел, которые Бездушные получили бы и так: души попадали прямо к нему за Грань. Пока окну ничего не грозило, кольцо стояло. Теперь посреди поля садился вертолёт с людьми, явившимися сорвать обряд, и стража бросилась в атаку.

Гвардейцы посыпались из салона, едва машина коснулась земли. Рванув вертолёт вверх, пилот тут же повёл его над полем. Воевать Хоакину ещё не доводилось, и на земле его смяли бы первым, а в небе ему грозили одни Летуны. Против них в проёме двери стоял станочный пулемёт на поворотной стойке, намертво привинченной к полу, с коробом для ленты сбоку. Место за ним досталось иберийцу ещё в воздухе: Гаврила, усадив Хоакина, показал ему гашетку.

— Жмёшь здесь, водишь стволом, — бросил гвардеец через плечо. — Лента пойдёт сама.

— Я всю жизнь держал в руках только карты и чужие кошельки! — возопил Хоакин, но в рукояти вцепился намертво.

Первым делом я построил себе поле боя.

Я поднял Горную цитадель. Летать, в отличие от Горного трона, она не умеет, да здесь этого и не требовалось. Из вздыбившейся земли полез камень. За считаные секунды стена в рост человека встала дугой от крайних изб слева до последних дворов справа, охватив околицу, раму и голову колонны. Со стороны леса, шагах в шестидесяти за вешками, я оставил в ней один проход шириной метра в два.

— Проход! — рявкнул я.

Гаврила, Евсей и Ярослав уже бежали туда, и пулемёт «Трещотка» прыгал у Гаврилы на плече.

В чистом поле сотни тварей смяли бы троих за минуту, но и в проходе я не оставил бы их одних. Принуждением стихий, которым давно не пользовался, я свил элементаля в два человеческих роста, сплошь из лезвий и шипов. Он встал в горловине первым, а гвардейцам оставалось бить из-за его спины. Трухляки осмысленно двигались в заданном направлении, огибая препятствия, и стена сгоняла их в один узкий проход. Там они упрутся в элементаля и собьются в толпу под пулемётом. Значит, проход удержат, а у меня освободятся руки для одержимого. Со стороны изб стена не требовалась. Колонну враг держал подальше от своих тварей, потому что кровь и крик среди людей сорвали бы ему обряд, и пускать Бездушных сквозь деревню он не станет.

До черты женщине, шедшей первой, оставалось шагов пять. О стене поперёк дороги я подумал ещё в вертолёте, но сделал другое: землю под людьми превратил в вязкую глину, не тронув лишь полосу у вешек. Увязнув в этой каше по колено, люди выдирали ноги с чмоканьем, медленно, через силу. Глина держала всех одинаково, поэтому никто не мог нагнать идущего впереди, и давки не случилось. Колонна поползла. На каждый шаг женщина у черты тратила теперь с полминуты.

Отойдя от рамы шагов на сорок, Минаев и солдат брели к стене, за которой ждали твари. Пустые шли к Бездушным, а те обращают всякое тело, до которого дотянутся. Я положил обоим поперёк спины по железной полосе, созданной из чистой энергии. Каждая вдавила одного из них в траву и ушла концами в грунт. Ни тот ни другой не дёрнулся, только они ещё долго перебирали ногами.

В проходе загрохотал пулемёт: Стриги домчались до стены первыми. Сверху ему отозвался вертолёт. Ствол в проёме двери забился, выплёвывая пламя, и на поле посыпались стреляные гильзы, звонко щёлкая о камень стены. Летуны пошли на шум винта, и первые очереди Хоакин пустил в молоко.

Сова опустила меня в стороне от колонны и ушла к проходу, а я рванул к раме. На бегу я положил людей на землю: из грунта под колонной вынырнули металлические полосы и легли каждому поперёк груди и колен, а раму я обнёс глухой каменной стеной в два человеческих роста. Ремезов даже не обернулся. Янтарный свет плеснул из спирали вдоль колонны, полосы лопнули, как гнилые нитки, стена вокруг рамы осела грудой песка, и люди, выбравшись из-под обломков, снова побрели к черте. Когда до рамы оставалось шагов двадцать, землемер заговорил.

Голос остался стариковским, сухим, только звучал теперь громко, перекрывая стрельбу. Каждое слово враг ронял отдельно, с расстановкой, как на приёме, где говорящего не перебивают.

На миг за плечом культиста, в янтарном тумане рамы, проступила высокая фигура в жёлтых лохмотьях. Вместо лица у неё белела гладкая бледная маска. Туман тут же сомкнулся, и фигура пропала.

— Ты ступил в мои владения без поклона, Хродрик, — изрёк он ртом Ремезова. — Сегодня я милостив и прощаю тебя. Мои подданные идут ко двору, в Каркозу. Наблюдай и не вмешивайся.