Император Пограничья 33 (СИ), стр. 50

Солдат на посту у околицы, молодой и конопатый, проводил его скучающим взглядом и снова уставился на крыши.

Отойдя по тропе к лесу на полсотни шагов за последний плетень, Ремезов опустил ящик в траву и принялся за работу. Сначала он вбил две вешки чуть больше чем в метре одна от другой. Снаружи они ничем не отличались от прочих: те же красно-белые полосы, что на всех межах Ведерников. Под краской на Пустодреве, идущем на жезлы, скрывались вырезанные спирали и безглазые овалы. Наверху у каждой вешки блестело латунное гнездо, куда обычно втыкают флажок. Ремезов достал из ящика два крупных чёрных кристалла Эссенции, завёрнутых в бархат, и вставил их на место флажков. Между вешками он натянул мерную цепь из Теневого тарселита, с выбитым на каждом звене характерным знаком. Поперёк тропы, чуть выше головы, она замкнула узкие ворота.

Под ней Ремезов провёл по земле черту толчёной Эссенцией из бумажного кулька, ровную, как по линейке. Последним он установил на треноге угломер, шагах в десяти перед воротами, со стороны деревни. Вместо стекла в зрительной трубе сидел крупный пурпурный кристалл. Ремезов навёл прибор на избы, подкрутил винты и сверился с уровнем, ничего не пропустив из того, что делал на любой съёмке.

Солдат у околицы, на порядочном расстоянии от Саввы Андреевича, зевнул. Для него, весь день видевшего старика с вешками и цепью, вечерняя работа у леса ничем не отличалась от дневной.

Под манжетой рубашки у землемера потеплела спираль. Смотреть на запястье Ремезов не стал, узнав этот жар, ровный и тихий, как от печки за стеной. В деревне садились ужинать. Из труб тянулся дым, в окнах зажигали лампы, где-то звякнула заслонка, и хозяйка крикнула детям, чтобы шли к столу.

Ремезов тронул нагрудный карман. Гребень лежал на своём месте, и пальцы, скользнув по ткани, нащупали знакомую щербину. Первой пойдёт Аграфена, вдова с крайнего двора. Когда землемер спросил, кто в доме умер, она расплакалась и рассказала о муже, утонувшем позапрошлой весной на разливе, а он слушал и запоминал.

Он положил ладонь на холодную цепь.

Выбитый на ближнем звене знак загорелся янтарно-красным, точно уголь, на который дунули. За ним вспыхнул второй, третий, и огонь побежал по цепи в обе стороны, от ладони к вешкам, вздрагивая в такт толчкам спирали под манжетой. Достигнув краёв, свет ушёл в вешки, и наверху у них будто открылись колодцы: чёрные кристаллы ответили ему глубиной вместо сияния. Следом ожила и вся рама, до последней своей части, а у Ремезова за спиной, со стороны деревни, медленно и ровно, в ритме дыхания спящего, запульсировал пурпурный отблеск.

Спираль раскалилась, и землемер понял, что из-за ворот на него смотрят. Взгляд входил в него через руку, огромный и неторопливый, и человеческого в нём было не больше, чем в ночном небе. Сам он всего лишь приложил ладонь к цепи, а дверь открыл тот, кто откликнулся из-за черты.

Воздух между колышками задрожал, как над летней дорогой в полдень, и поле за рамой поплыло. Тропа, лес и вечерние тени под елями смазались и потекли, будто краска с мокрого холста, а потом их не стало вовсе. В узких воротах из вешек и цепи встало чужое небо, тусклое, застывшее в вечных сумерках между днём и ночью. По нему лениво ворочался янтарный туман, свиваясь в медленные спирали, и сквозь эту пелену проступали тёмные звёзды. Свет они не давали, а забирали, и вокруг каждой небо чернело, как лунка во льду. Оттуда дохнуло стужей, какой не бывает весенним вечером.

Сила, хлынувшая из рамы, пригнула траву у вешек, хотя ветра не чувствовалось. У Ремезова заложило уши, по зубам прошёл тонкий гул. Господин в пальто когда-то предупреждал: пока дверь открыта, её слышит любой маг на десятки километров вокруг, поэтому держать её долго нельзя. А в Ведерниках таковых не имелось.

Землемер смотрел в чужое небо, не вытирая слёз, текущих по морщинистым щекам. Где-то там, за этими звёздами, у черты стояла Ксения и ждала его. Ему казалось, что ещё немного, и он разглядит её платок.

В деревне завыла собака, следом другая. Хлопнула дверь в крайней избе, и на крыльцо вышла Аграфена, простоволосая, в одной кофте, с тихим светлым лицом. Она спустилась по ступеням и, не оглядываясь, пошла по улице к околице.

Фон я почувствовал ещё в воздухе, в начале восьмого, минут за десять до Ведерников. Сначала заломило виски, потом грудь обдало жаром, словно у раскалённой топки, только шёл он не от огня. Сила била спереди ровной давящей волной, и брат, дремавший напротив, открыл глаза и подался к стеклу.

Наутро после пропажи Студенцов Стрельцы не учуяли там ничего: ни Бздыхов, ни некроэнергии, ни следа магии. Выходит, то, что забирает деревни, фонит, лишь пока работает, а, закончив, гаснет. Сейчас давило вовсю, значит, обряд ещё шёл и забрать всех жителей не успели.

— Поднажми! — приказал я Галиеву, и пилот молча выжал из машины всё, что в ней оставалось.

Ведерники вынырнули из-за гребня ельника: длинная улица изб, огороды и поле, упиравшееся в тёмную опушку. На околице светилось пурпурное пятно, а между двумя вешками по цепи бежал янтарно-красный огонь. В раме вместо поля и леса стояло чужое небо. Под этими звёздами я не бывал никогда, но чья это работа, понял сразу: от окна тянуло тем же холодом, что из портала в подвале Гаврилова Посада, и с той стороны на деревню кто-то смотрел.

От изб к околице двигалась колонна. Шли мужики в рубахах навыпуск, бабы в платках, старики, ребятишки, державшиеся за материнские юбки. Среди них брели писарь и замерщики второй комиссии в городских пиджаках и мои солдаты из охраны с карабинами за спиной. Никто не толкался и не спешил. На лицах застыло умиротворение, как у прихожан после причастия. Впереди всех, в нескольких шагах от черты, шла женщина. Двое в форме, уже прошедшие раму насквозь, уходили по полю к опушке, ровно и неторопливо, ни разу не оглянувшись.

У последнего плетня жались собаки. За хозяевами они дошли до околицы, а дальше не двинулись: скулили, поджав хвосты, и пятились, не сводя глаз с рамы. Глядя на детей, шагавших в колонне, брат снова достал монету, и та со звоном согнулась у него в пальцах пополам.

Ячейки культа, в отличие от Глухарей, здесь не имелось: деревню никто годами не готовил изнутри, всё делал один человек у околицы. Люди шли к раме сами, а выходили из неё пустыми.

До меня не сразу дошло, на что я смотрю. Деревни не похищали и не уводили, их приносили в жертву. Каждый, кто переступал черту, оставлял за рамой душу, дальше по эту сторону шагало одно тело, и лес принимал его, чтобы через неделю-другую выпустить Трухляком. Тихон из Студенцов прошёл этот путь до конца. За две жизни я насмотрелся, как Бздыхи рвут людей и поднимают мёртвых, но чтобы люди сами, по очереди, шли отдавать им себя, я видел впервые, и к горлу у меня подкатила тошнота.

Двоих в форме я узнал раньше, чем разглядел. Незадолго до того, как Ведерники показались из-за леса, Воинская связь дёрнулась: один из шести огоньков вспыхнул тревогой, резкой, как окрик, и тут же рядом метнулся второй. Тогда я не понял, что это значит. Теперь всё сложилось. Похоже, первым увидев, что на околице творится неладное, лейтенант Минаев бросился заворачивать людей, а солдат побежал за своим офицером. У самой рамы зов подчинил их обоих. Тревога сменилась теплом, ровным и почти счастливым, а потом их огоньки начали гаснуть. Сейчас от уходивших к лесу в Связи ничего не оставалось, и помочь этим двоим я уже ничем не мог.

Две деревни этот лейтенант уберёг, подписав два отказа, а третью, выходит, попытался заслонить собой. Обшивка вертолёта загудела у меня под ладонью, отзываясь на ярость, и Галиев, не отпуская штурвала, скосил на меня глаза.

Землемера я видел ясно. Сутулый старик в пиджаке стоял у края рамы, положив руку на цепь. Окно держалось на этой ладони. Стоило поднять каменное копьё из земли у него под ногами, и старик умер бы, так ничего и не заметив. Вместе с ним в тот же миг схлопнулось бы окно, и оказавшийся в эту секунду в раме застрял бы на полпути. Женщина впереди как раз подходила к черте. Ей пришлось бы доживать с душой, наполовину оставшейся за рамой, и эта участь оказалась бы хуже смерти.