Император Пограничья 33 (СИ), стр. 49

— Охрана не отвечает, Ваше Высочество. Связи с деревней нет. Справился у Стрельцов: «Меридиан» предупредил их пост, что ближний менгир с часу дня стоит на срочной профилактике.

Средь бела дня связь в округе не глушат от скуки. Получив предупреждение, землемер отрезал охрану от моих приказов раньше, чем я их отдал. Сбежать он не мог: утром в Липовке я велел не выпускать прежних людей Бехтеева из деревни. Значит, дожидаться ареста землемер не станет, и то, что постигло Студенцы, случится сегодня же, на глазах у моих солдат. Выходило, что этим приказом я сам выбрал ему место для обряда.

Добраться туда до темноты можно было и на Окаменевшем драконе, но силы, сожжённые в дороге, понадобились бы мне у околицы. Вертолёт успевал до заката, не забирая у меня ни капли резерва.

На площадке за штабом Галиев уже прогревал машину, и лениво вращавшиеся винты гнали по траве прошлогоднюю листву. В том же разговоре Уланов назвал деревню, где стояла вторая комиссия: Ведерники, Костромская земля. Об этом сообщала утренняя сводка, отправленная ещё до того, как замолчал менгир. Распоряжение об охране выручало меня сегодня не впервые. Без него я искал бы эту комиссию по лесам до утра.

— Два часа, Ваше Высочество, — пилот ткнул пальцем в карту на колене. — Если прижать, час пятьдесят. Только обратно вас тогда повезёт кто-нибудь другой: после такой гонки машина неделю будет кашлять.

— Гони.

На этот раз я брал с собой гвардейцев личной охраны, и Гаврила, Евсей и Ярослав выносили из оружейной штаба тяжёлое: ручной пулемёт, подсумки с гранатами и топоры из Сумеречной стали. С таким ходят на Бездушных, а не на чиновников. За Бехтеевым мы летали втроём, и этого хватило: глава комиссии не боец. Сам землемер, скорее всего, тоже не боец, но обряд, уводящий целую деревню, вряд ли оставляют без присмотра. Кто его стережёт, я не знал: другие культисты, прикрытие из Бездушных или нечто, с чем я ещё не сталкивался. Кроме того, опустевшие деревни отдавали своих жителей лесу: Тихон бродил Трухляком под самыми Студенцами. Если мы опоздаем, у Ведерников нас будут ждать Бздыхи.

Брат забрался в салон первым, ни о чём не спросив. Хоакин устроился в хвосте.

Коршунов проводил нас до самой машины, придерживая полы пиджака от ветра.

— Родион, — я наклонился к нему, чтобы не кричать. — У Ведерников с часу дня молчит менгир. Найди бумагу, по которой его закрыли, и достань подлинник, пока его не подшили или не потеряли.

Объяснять ничего не требовалось: люди Коршунова сами выяснили в ярославской конторе, что техники отключают узел только по заявке на бланке канцелярии. Значит, после ареста в «Меридиан» ушла новая бумага. На заявке по Студенцам, написанной с привычной уверенностью, Хоакин ничего не прочёл. Сегодняшнюю составляли второпях: от звонка новичков до закрытия менгира прошло всего несколько часов. Бумага, написанная в спешке и страхе, могла удержать то, чего не сохранила прежняя.

— Будет, Прохор Игнатич, — кивнул Коршунов. — Мой человек в костромской конторе сегодня засидится допоздна.

В половине шестого вертолёт оторвался от площадки, оставив внизу штаб вместе с плацем. Под нами потянулись леса, сначала светлые, берёзовые, потом сплошная тёмная хвоя до самого горизонта. Реки блестели в ней, будто брошенные в мох ножи. Клонившееся к закату солнце светило слева, и Искандер гнал машину так, что дрожали стёкла.

Сидевший напротив брат смотрел вниз, на тайгу.

— Если там то же, что в Студенцах, — сказал он, не отрываясь от стекла, — старика ты получишь живым. Целым не обещаю.

— Живым и способным говорить, — ответил я. — Остальное на твоё усмотрение.

Я закрыл глаза. Солдаты охраны присягали мне, а Воинская связь доносила до меня состояние каждого, признавшего моё командование. Среди тысяч огоньков я отыскал шесть, затерянных в лесах впереди. Все шестеро были живы и спокойны: один, похоже, скучал, другой хотел есть.

До Ведерников оставалось сто десять минут, и я начал их считать.

Около полудня Ремезов стоял на меже за огородами Ведерников, наблюдая, как замерщики вбивают последнюю вешку нижнего участка. Петя сидел на опрокинутом ведре, разложив опись на коленях. В боковом кармане пиджака у землемера завибрировал магофон, и старик, кивнув писарю, отошёл к плетню.

Звонил тот, кому Ремезов сам сообщал дни своих возвращений в деревни.

— Утром взяли Бехтеева, — сказал голос без приветствия. — Прямо с выгона, в Липовке. Прилетал сам князь.

— За что, голубчик?

— Не знаю. И выяснять не собираюсь.

Ремезову этого хватило. Весь прошлый сезон он ездил с Бехтеевым, и кто бы ни взялся теперь за его комиссию, рано или поздно доберётся до землемера, возвращавшегося в деревни в одиночку после ухода остальных. Следующим повяжут и его.

— Уходите, — голос стал жёстче. — Сегодня же.

— Не дадут. С утра пришёл приказ, и лейтенант никого из нас за околицу не пускает.

— Тогда не ждите, пока за вами придут, — голос смягчился и стал почти ласковым. — Вспомните, ради чего вы всё это начали. Она стоит у черты и ждёт вас, Савва Андреевич. Не заставляйте её томиться дольше.

Глядя на дальний край поля, где начинался лес, Ремезов думал на удивление ясно. Раз приказ касается именно людей Бехтеева, за ним уже следят, и уйти не получится. Если его возьмут, дороги к Ксюшеньке не будет никогда, ни через год, ни через десять. Значит, начинать надо сегодня, здесь, несмотря на все сложности, пока за ним не приехали. Приказ взять его придёт лейтенанту по магофону, тем же путём, что и утренний.

— Закройте ближний менгир, — землемер оглянулся на Петю. — Сейчас.

— Посреди рабочего дня? Срочная профилактика бросится в глаза.

— Вечером будет поздно.

Молчание длилось долго.

— Хорошо, — наконец ответили ему. — Займусь сам. Ступайте, Савва Андреевич, и ничего не бойтесь. Вас встретят.

Убрав магофон, Ремезов вернулся к Пете. Руки у него не дрожали. Впервые с похорон Ксении на душе у него стало спокойно: долгая дорога подходила к концу.

Жену провожали в октябре, под мелким дождём. После поминок, когда соседки перемыли посуду и разошлись, Ремезов остался один в пустом доме, где на комоде лежал черепаховый гребень Ксюшеньки с застрявшим в нём седым волосом и выщербленным зубцом. Он сидел в темноте, не зажигая лампы, пока в дверь не постучали.

На пороге стоял господин в дорогом пальто, бледный до прозрачности и настолько неприметный, что лица его Ремезов потом так и не смог вспомнить. Гость просидел у вдовца до глубокой ночи, ни разу не повысив голоса, и без спешки рассказывал о черте, за которой его ждёт любимая супруга. Мёртвые никуда не уходят, объяснял он, они стоят там и высматривают тех, кто их любил, а попасть к ним можно, если заплатить за проход. Ремезов поверил ему в тот же вечер: держаться больше было не за что. Платой оказались чужие деревни, отдаваемые землемером уже второй сезон.

В седьмом часу, дождавшись, когда тени от изб лягут через всю улицу, Ремезов постучал в караульную. В пустом доме у колодца, занятом охраной, лейтенант Минаев сидел у окна над журналом в картонном переплёте. Гладко выбритый, в отглаженном кителе, двадцатидвухлетний офицер всякий раз извинялся, когда говорил «нет». Оба раза весной он отказывал Ремезову краснея.

— Голубчик, межу у леса надо добить до темноты, — землемер виновато развёл руками. — Иначе завтра с утра на неё полдня уйдёт, а глава и так сердится.

Минаев посмотрел в окно, на ельник за огородами, потом на старика.

— Околица — это деревня, Савва Андреевич, — рассудил он. — Тут не отлучка, а работа. Идите, только к ужину возвращайтесь, хозяйка ждать не станет.

Он взял ручку и вывел в журнале время, фамилию и пометку «межа у леса, в пределах деревни». Поблагодарив, Ремезов вышел. Лейтенант был славный мальчик, и землемер думал о нём почти с нежностью: сегодня и он увидит своих умерших близких, если они у него есть.