Император Пограничья 33 (СИ), стр. 48

Тетрадь Бехтеева, вернувшуюся от иберийца, я выложил рядом с выписками. Раскрыв её, Германн вынул из нагрудного кармана листок, на который Коршунов ещё в апреле перенёс из журналов «Меридиана» семь дат, и долго водил пальцем от листка к столбцам и обратно.

— На две ночи из семи у него алиби, Ваше Высочество, — Германн наконец поднял голову и коснулся перстня. — Когда опустело Заболотье, этот Бехтеев принимал задаток у помещика из соседней деревни и заночевал у него в имении. В ночь Песочни он забирал окончательный расчёт у другого землевладельца и тоже остался у него до утра. Записано его рукой, с датами.

Полдня числившаяся главной уликой, тетрадь теперь снимала с хозяина подозрение в пропажах надёжнее любого свидетеля. Голову Бехтеев спас себе собственной аккуратностью: честный чиновник, не ведущий тайного счёта, ничего доказать бы не смог.

Ответ на вопрос, с которым я днём ушёл из допросной, нашёлся во второй стопке, переложенной Германном на подоконник: там лежали ведомости на выдачу прогонных. Так в казне до сих пор называли дорожные деньги. Слово, доставшееся с тех времён, когда чиновникам платили на проезд по почтовым трактам по числу вёрст и лошадей, пережило и станции, и ямщиков.

— Прогонные казна выдаёт за каждую поездку, даже за одиночную, — Германн повёл пальцем по столбцам. — Писарь и замерщики трогались с места только вместе с главой, их строки совпадают с его записями день в день. А на каждую из семи ночей приходится выезд одного человека в ту самую деревню, без всей команды. Пометка у всех таких строк та же: «доделка межи».

Он отчеркнул фамилию ногтем.

— Ремезов Савва Андреевич, землемер.

Без бумаги старику было не обойтись. Пропасть со службы на день, никому не сказавшись, он не мог: его хватились бы и первым делом спросили, где он был. Формальное обоснование отвечало на этот вопрос заранее. Глава ставил подпись, отлучка становилась законной, а за выезд казна платила прогонные, и от них Ремезов не отказался ни разу. Человек ехал губить целую деревню и не забывал получить на дорогу положенные рубли. Я бы восхитился его наглостью, если бы не хотел его удавить.

Пока Бехтеев болел, его прежних людей забрали в другую комиссию, а ему прислали новичков. С тех пор глава ездил по деревням без Ремезова, и там, где он побывал этой весной, люди остались на своих местах.

— Такие строки подписывает начальник отдела в расчётном центре, — глухо добавил Германн. — Ко мне они попадают одной суммой в месячной сводке, и я ни разу не развернул её по строкам. «Доделка межи» — самая скучная запись в казённой книге.

— Их на то и составляли, чтобы глаз по ним скользил, — ответил я.

Третью стопку бумаг прислал Уланов. Не дожидаясь просьбы, он рассудил, что раз я велел держать старую команду Бехтеева в деревне, мне понадобится и всё, что записали о своих подопечных солдаты при второй комиссии. Донесения охраны ежедневно поступают в Военный приказ, где их подшивают, и всю накопившуюся за весну пачку фельдъегерь Уланова привёз тем же поездом, которым приехал Германн. Одну фамилию я нашёл в ней быстро.

Между двумя записями, сделанными ровным молодым почерком, прошло четыре дня. Двадцать шестого апреля землемер Ремезов просил отпустить его одного в деревню, уже оставленную комиссией, доделать межу. Отказано: по распоряжению об охране отлучки поодиночке не допускаются. Тридцатого апреля просьба повторилась, только речь шла о другой деревне, а ответ и подпись остались прежними: лейтенант Минаев.

Распоряжение вернуть межевым комиссиям охрану я утвердил этой весной, после доклада Коршунова о пропажах, одним вечером вместе с дюжиной других бумаг, и через минуту о нём забыл. Пятёрку солдат с офицером я приставил к каждой из них, чтобы людей берегли в глуши и следили за тем, что творится вокруг. В прошлом сезоне такого надзора не было, и одинокие возвращения землемера никто не записывал.

Теперь у околицы его встретил офицер с журналом, и казённый листок дважды развернул старика назад. В обеих деревнях, чьих названий я до сих пор даже не слышал, люди сегодня садились ужинать, не подозревая, что живы благодаря лейтенанту, которого я ни разу не видел, и никто, кроме собравшихся в этой комнате, об этом не знал.

Брат перестал гонять монету.

— Толковый парень, — сказал Синеус, глядя на подпись. — Такого бы к моим Стрельцам.

Бехтеев сидел в допросной там же, где я его оставил, под надзором приставленного к нему Евсея. Войдя следом за мной, Коршунов прислонился к косяку. Императорская воля на этот раз не понадобилась: глава комиссии хватался за каждый вопрос с жадностью утопающего и отвечал, не дослушав.

— Савва Андреевич? — переспросил он. — Тихий старик, аккуратный, мужиков голубчиками звал… Про покойников вот любил расспрашивать. Это, конечно, положено: на умершего хозяина дома лист не выпишешь. Только он с каждой вдовой по часу сидел, Ваше Высочество, а я ждал с пустым бланком. В Студенцах староста даже шутил, что наш землемер мерит не землю, а мертвецов.

Мы с Коршуновым переглянулись.

— Северная серия, Прохор Игнатич, — негромко сказал Родион. — Тот, в пальто, тоже засиживался с теми, кого горе подкосило.

Я представил старика на лавке в чужой избе: сочувственно кивая плачущей вдове, он подливает ей чаю. Меня пробрал холод. Слушая этих женщин, землемер выбирал среди них жертв.

— И ящик свой он никому не давал, — охотно вспомнил Бехтеев, словно это могло ему зачесться. — Тяжёлый, окованный латунью. Петя раз из вежливости взялся за ремень, так Савва Андреевич с улыбкой отобрал. Угломер там, говорил, дороже Петиного годового жалованья.

Ящик, оберегаемый стариком даже от писаря, я запомнил.

Достав лист Фрола, я развернул его и положил на стол перед Бехтеевым, крестом кверху. Бумага на сгибах давно истёрлась и стала мягкой.

Участок у ручья в Студенцах Бехтеев записал мокрым за деньги помещика Огаркова, хотя мужики из деревни знали ему настоящую цену. Осенний пересмотр разрядов грозил владельцу хорошей земли переводом в служилые дворяне, и проверяющий первым делом расспросил бы местных. Купленная оценка всплыла бы тогда вместе с покупателем и продавцом. Пропажа деревни избавила главу комиссии от свидетелей, и горевать о ней ему было не с чего.

— Днём ты назвал среди своих оценок и Студенцы, — сказал я. — Вот лист человека, который пришёл бы на тебя жаловаться.

Бехтеев посерел, переводя взгляд с корявого креста на приписку Пети, потом на собственный росчерк.

— Фрол… — выговорил он и запнулся. — А по батюшке не помню.

Сгорбившись над столом, чиновник больше не плакал: слёз, видимо, уже не осталось. Я сложил лист и спрятал обратно в карман, к бумаге Тихона.

— Передать Крылову, — бросил я дежурному Стрельцу у двери. — Судить его будут за получение взяток.

В коридоре я остановился у окна, выходившего на плац, и достал магофон. С апреля я избегал говорить по нему о деле. Гонять фельдъегерей в Угрюм и обратно мне сейчас было некогда, поэтому слов я тратил как можно меньше.

— Липовка, — сказал я, когда Уланов ответил. — Спроси лейтенанта, звонил ли кто-нибудь из комиссии в Угрюм после того, как мы улетели.

Долго ждать не пришлось.

— Было такое, Ваше Высочество, — доложил Уланов. — Новички, через несколько минут после вашего взлёта, в Земельный приказ. Сказали, что главу комиссии забрал сам князь. Лейтенант сразу отобрал магофоны на всякий случай.

Лишившись главы, комиссия встала, и к вечеру Земельный приказ выяснил бы это сам. Вышло иначе: там знали с утра. Об аресте главы комиссии Приказ не стал бы молчать до вечера и доложил бы наверх в тот же час, а всё, идущее ко мне от ведомств, проходит через канцелярию. Там сидит человек, отправляющий в «Меридиан» заявки на нашем бланке и с казённой печатью. Значит, с утра знал и он.

— Передай охране второй комиссии: землемера взять под стражу. Немедленно.

— Есть.

Глядя, как на плацу новобранцы прыгают через бревно, я считал секунды. Уланов перезвонил спустя десять минут, и ответ я понял по его голосу, едва он заговорил.