Император Пограничья 33 (СИ), стр. 47
Бехтеева я велел пока держать в допросной. Он ещё не рассказал мне всего, что знал о своих людях, хотя сам об этом не догадывался.
Глава 15
К рассвету наверху давно перестали стрелять. Рустам лежал животом на обломке причала, обнимая чугунный кнехт, и смотрел вверх, на Ак-Сарай. Половина дворца стояла на месте, второй не существовало вовсе: камень от неё громоздился внизу, у самой кромки прибоя. Ахмед сидел рядом на мокрой доске, в одном сапоге, и выжимал рукав.
— Полгода, — сказал он.
— Что полгода?
— Полгода я его разнашивал, — Ахмед пошевелил босыми пальцами. — Астраханская работа, умелый мастер, все дела: подошва в два слоя, голенище по ноге. Первый месяц стёр пятки в кровь, второй ходил на мозолях, к весне он наконец сел как родной. И, сука, ровно тогда, когда он сел как родной, Платонову приспичило отправить меня купаться.
— Я помню, — буркнул Рустам. — Я вообще-то рядом стоял.
— Ты стоял и пялился во двор, на гостей. А я смотрел на башню. Она подпрыгнула, как пьяная бабка на свадьбе, а потом её просто не стало. Следом поехала стена. С нами. И где-то между гребнем и водой я потерял сапог.
— Я знаю где, — не меняясь в лице, сказал Рустам.
— Где? — оживился Ахмед.
— На моём затылке, — Рустам повернул голову, показывая шишку. — Он туда каблуком вперёд и прилетел.
Ахмед развернулся к нему всем телом.
— Полстены летело, и ни один камень в нас не попал. Ни один! А сапог попал. Понимаешь, что это значит?
— Что сапог у тебя тяжёлый.
— Что у судьбы есть чувство юмора, — Ахмед торжественно поднял палец. — Камнем тебя можно убить, а сапогом только опозорить.
— Ты это сейчас придумал, — прищурился Рустам.
— Я это сейчас понял, — с достоинством поправил Ахмед. — Разница огромная.
Рустам потрогал затылок.
— Нам сказали, что от Платонова придут двое, — он загнул два пальца. — Тенеходка и её метаморф. Против двух Магистров, сотни стрелков и четырёх пулемётов. Я ещё подумал, неспортивно как-то. Даже жалко их стало.
— Долго жалел? — ехидно спросил Ахмед.
— Пока стена не взорвалась.
— А я винтовку утопил, — с тяжёлым вздохом поделился своей бедой Ахмед. — Казённую, Шакалову. Сапог жалко, а винтовку нет. Как думаешь, вычтет?
— Пусть сначала за прошлый месяц заплатит, — фыркнул Рустам. — Потом поговорим, кто кому что вычтет.
Ахмед помолчал.
— А потом свет выключили, — он поёжился. — Весь. Я в воде поднёс руку к лицу и не увидел. Решил, что умер. Потом сообразил, что мёртвые солёную воду не глотают.
— А я в бойницу вцепился, — Рустам показал скрюченные пальцы. — Держал, пока руки не свело.
— Правильно, — одобрил Ахмед. — Ты же плавать не умеешь.
— Сорок лет живу и ни разу не плавал. Зачем снайперу плавать? Наше дело лежать и не отсвечивать.
— Знаешь, что самое обидное? Утонул бы ты, и на могиле написали бы «погиб в море». А это враньё.
— Почему враньё?
— Потому что моря тут нет. Каспий — самое большое озеро в мире. Мне таможенник в порту объяснял: выхода в океан нет, значит, не море. Там даже договор есть, кто какой кусок дна делит.
— Ахмед, чушь-то не неси, оно солёное.
— Солёных озёр полно, — упёрся товарищ.
— И волны.
— На любом большом озере волны.
— И осетры.
— Осетры и в реках водятся. Это ничего не доказывает.
— Хорошо. Мне-то какая разница, куда я упал?
— Принципиальная, — Ахмед даже обиделся. — Утонуть в море — это судьба моряка. Утонуть в озере — всё равно что в ванне. Позор.
— А вода? — Рустам приподнялся на локте. — Ночью она ушла. Меня потянуло от скалы, обломок стены лёг на камни, и я стою на дне, а рядом лодки трещат. В озере отливов не бывает. Значит, море.
— Это был не отлив. Это Сапаров. А когда гидромант злится, он поднимает море.
— И роняет.
— На нас, — Ахмед развёл руками. — Так что не считается. Вопрос открыт.
— Я только помню, как обломок у меня из рук вырвало вместе с куском причала. Очнулся уже на этом кнехте.
На соседней глыбе, в двух шагах от них, лежало что-то тяжёлое и серое, закованное в каменные пластины. Ахмед вгляделся и перестал выжимать рукав.
— Рустам, — позвал он шёпотом. — Это Бахтияр.
— Где?
— Вот. Половина.
— Лучшая?
— Единственная.
— А вторая?
— Не вижу. Может, уплыла.
Рустам долго смотрел на камень.
— Он, между прочим, всегда брал аванс. Я слышал, как он с эмиром из-за счетов ругался: каждую трещину в кладке отдельной строкой писал.
— Умный был, — уважительно протянул Ахмед.
— Умный. И где он теперь со своим умом?
— Наполовину здесь.
— Говорил я тебе после Волкодава: открою ларёк с шаурмой, — Рустам сплюнул в воду. — Резал бы сейчас мясо на вертеле, а не куски Бахтияра опознавал.
— Шаурма — это тоже убийство, — напомнил Ахмед. — Только медленное.
— Зато там клиент платит до того, как помрёт.
Ахмед вытер лицо мокрой ладонью.
— Знаешь, что меня больше всего бесит? Патроны.
— Какие патроны?
— Для башенных пулемётов. С аркалием. Шакал их из самого Альбиона тащил, мне Ербол по секрету рассказывал. Один такой патрон стоит дороже, чем нам платят за месяц.
— И что?
— А то, что расходный материал тут мы, а не патроны. Сгорит на складе ящик, и Шакал расстроится сильнее, чем если сгорим мы с тобой.
— Мы не сгорим, — Рустам оттянул прилипший к шее ворот. — Мы мокрые.
— Я образно, — вздохнул Ахмед.
— А где пулемётчики с этими патронами? — Рустам кивнул туда, где ночью стояли башни. — Вон они. Вместе с их патронами. Дорогие были люди.
По тропе, вырубленной в скале, кто-то спускался к воде, то и дело оглядываясь. Ахмед прищурился и узнал товарища, который ночью стоял на посту у ворот.
— Ербол! Живой⁈
Тот вздрогнул, увидел их и махнул рукой, не останавливаясь.
— Нас отпустили, — бросил он на ходу. — Чтобы весь город от нас узнал.
— А Шакал?
— На галерее остался. С ним весь Меджлис. От кагана одна голова уцелела, на воротах торчит. У каждого убитого бумага лежит, за что его так.
— А как же деньги? — горестно крикнул Рустам ему в спину. — За прошлый месяц⁈
Ербол не обернулся.
Они долго молчали. Над обрывом кричали чайки, а с городских крыш на развалины глазели зеваки.
— Второй, сука, раз, — сказал Ахмед.
— Что второй раз?
— Второй раз нам не платят! Волкодав остался нам должен, потому что его прикончил Платонов. Шакал остался должен, потому что его прикончил Платонов.
— Совпадение, — без особой уверенности сказал Рустам.
— Совпадение два раза подряд называется статистикой. Мы стоим на стене, приходят люди Платонова, хозяин умирает, и наши деньги сгорают вместе с ним.
— Выборка маленькая, — упёрся Рустам.
— Знаешь, мне хватит. За глаза!
Рустам перевернулся на спину, не выпуская кнехт, и уставился в небо.
— Ладно. С сегодняшнего дня никакой работы на врагов Платонова. Ни за какие деньги.
— Даже за двойные? — недоверчиво уточнил Ахмед.
— Особенно за двойные. Двойные платят как раз потому, что остальные желающие уже отказались.
— А как узнать заранее? Князь же не вывешивает список, с кем поссорился.
— А мог бы! — ворчливо процедил Рустам. — Прямо в ЭФирнете! Вот и остаётся спрашивать на собеседовании. Прямо. «Скажите, уважаемый, у вас с Платоновым есть тёрки?»
— А если соврёт?
— Тогда смотреть на его крепость. Стоит, значит, ещё не поссорился. На дне, значит, мы опоздали с собеседованием.
Ахмед подумал.
— Тогда давай к тем, кто с ним вообще никак. Ни друг, ни враг.
— Таких у него нет, — Рустам зажмурился от солнца. — Есть те, кто ещё не успел поссориться.
Обещавший успеть к вечеру Германн приехал из Угрюма дневным поездом уже к четырём часам. Нашёл я его в комнате брата. Стол Синеуса тонул под картами патрулей, кружками с недопитым чаем и крошками махорки, поэтому казначей разложил выписки прямо на подоконнике и стоял над ними ссутулившись. Коршунов, ехавший тем же поездом, пристроился на подлокотнике продавленного кресла. Сам хозяин комнаты сидел на койке, вытянув ноги в пыльных берцах, и гонял по костяшкам монету. Хоакин остался у себя.