Император Пограничья 33 (СИ), стр. 43

Мести за Алтынкалу громче всех требовал ишан. Грузный, с бирюзовой серьгой в ухе, он прежде бегал у Волкодава на посылках и возил Чёрную зыбь в Содружество, а когда Платонов убил Хасана Юсуфова в его собственном форте, Малик занял освободившееся место. Он забрал себе картель и алхимические дома, а с ними половину Каганата. Бумаги, которыми Волкодав держал за горло многих в верхушке, ушли с победителем, и с тех пор никто из сидевших за стеклом не спал спокойно. Отраву Платонову подсыпали прошлым летом под Астраханью, и след от неё вёл в Ак-Сарай. Великий князь уцелел, зато шептали, что его телохранитель всё-таки умер от яда, и Сапаров не сомневался, что за это сюда однажды придут. Самого эмира никто не спрашивал, стоило ли травить людей Угрюма: гвардия охраняла кагана и исполняла его приказы.

Посты, расставленные ещё днём, Сапаров теперь проверял сверху. На внешней стене и на крышах дворцовых флигелей стояла сотня стрелков, гвардия кагана вперемешку с людьми Шакала. С четырёх башен во двор смотрели тяжёлые пулемёты, заряженные патронами с аркалиевым сердечником. Эти боеприпасы, каждый дороже месячного жалованья стрелка, Шакал заказал в Альбионе, где добывали уникальный металл, и провёл их через свой порт, не оставив ни строчки в книгах. Галерею и крыши заняла дюжина магов Каганата с жезлами, все Мастера. В нишах у ворот ждали два десятка зыбников, бойцов без дара на двойной дозе Чёрной зыби и боевой алхимии. В стенах двора темнели латунные решётки. За ними ишан держал свой подарок для незваных гостей, а прожекторы на башнях и на галерее ещё не горели.

Зыбников дар не выдавал, и маг не почувствует их до той секунды, когда они вцепятся ему в горло. Если не справятся и они, в дело пойдут решётки. Сверх того Каганат защищали два Магистра. Геомант Бахтияр, нанятый у хорезмийского султана, займёт место на каменной стене двора. Бахтияра эмир недолюбливал: тот брал деньги вперёд и за каждую выбоину выставлял отдельный счёт, зато скала и кладка слушались его безотказно. Сам Сапаров встанет на террасе у края обрыва, спиной к морю. Кого бы ни прислал Угрюм, со двора он не уйдёт.

Около полуночи из порта прибежал человек Шакала. С лодки контрабандистов, пришедшей из Астрахани, сошли двое, мужчина и женщина. Ей за сорок, пепельно-русые волосы до плеч, острые скулы, на шее тонкий шрам. По приметам, купленным Меджлисом вместе со слухом, Сапаров сразу узнал тенебромантку из гвардии Угрюма, а при ней, выходит, явился знаменитый метаморф.

— Не трогать, — велел эмир. — Вести до самого дворца, глаз не спускать и близко не подходить.

В городе тенебромантка уйдёт в тени, и тогда её не поймать, сколько людей ни поставь на улицы. Во дворе под прожекторами прятаться ей будет негде, а на прицел её возьмут все стрелки на стенах. К тому же Меджлис желал своими глазами видеть, как умирают люди Угрюма, и отнимать у него это зрелище эмир не собирался. Пусть идут до самого двора.

Донесения с крыш шли одно за другим. Поднявшись от порта по лестницам старого города, двое вошли в тень внешней стены. Посты у ворот их проглядели. Оба прошли в трёх шагах от часовых, смотревших сквозь них. Зато наблюдатели на крышах, получившие приказ следить за темнотой, а не за улицами, видели обоих. Сквозь тень, тонкой кисеёй лежавшую на женщине, различались и лицо, и руки.

О тенебромантке Угрюма рассказывали, будто она пропадает из виду целиком и её не учует даже собака. Сапаров усмехнулся. Слухи об угрюмской гвардии явно раздули, как и прочие истории, приходящие с севера.

Двое миновали внешнее кольцо и вошли во внутренний двор. Сохраняя человеческий облик, мужчина шагал рядом со спутницей, сунув руки в карманы.

Эмир спустился на террасу и занял своё место над обрывом. Внизу вода подалась ему навстречу. Он поднял руку.

Прожекторы вспыхнули разом. Белый свет залил двор до последнего угла, выжег тени из-под ног и ударил в двоих, замерших на каменных плитах в самой середине. Все стволы и жезлы эмира смотрели теперь на них. Над двором, на гребне кладки, стоял Бахтияр, и камень под его сапогами уже ожил. За бронестеклом подались вперёд первые люди Каганата, и даже старый Кутлуг поднял голову.

Сапаров ждал, когда двое в перекрестье лучей испуганно поднимут руки и попробуют выторговать свои жизни.

Женщина посмотрела на террасу и недобро улыбнулась.

[1] Хазнадар (ист.) — казначей или хранитель казны.

Глава 14

Лучи прожекторов обрушились на двор со всех сторон, заставив Раису сощуриться. Белый камень освещался так же ровно и ярко, как стол под операционной лампой. Сколько стволов нацелено ей в грудь, Раиса знала, даже не поднимая глаз. Матвей так и не вынул рук из карманов, только привычно ссутулился. Сквозь гудение ламп доносились удары волн о скалу под обрывом. С террасы прогремел голос, усиленный артефактом: им с Матвеем велели встать на колени и сцепить руки на затылке. Стрелять Каганат не спешил: врагам за бронестеклом мало было двух трупов, сперва им хотелось их допросить. Подняв голову к террасе, где стоял эмир, Раиса улыбнулась.

Повод для этого у неё имелся: всё сложилось по замыслу Великого князя. Свет, которым её собирались пригвоздить к камню, был виден и за стенами, служа Федоту знаком: засада обнаружила себя.

— Цели на месте, — почти не размыкая губ, бросила она в амулет связи.

— Принял, — отозвался Федот. — Начинаем.

Задачу Прохор ставил им в апреле, у себя в кабинете. Коршунов разложил по столу всё собранное его людьми за зиму, и Прохор долго изучал фамилии тех, кто прошлым летом прислал убийц к его шатру, где погиб гвардеец Михаил. Потом он поднял глаза на Раису с Матвеем.

— Тихо убрать этих людей несложно, — сказал он, — но через месяц в их кресла сядут другие. Если старые исчезнут без шума, новые ничему не научатся. Мне нужно, чтобы урок усвоили все: и те, кто уцелеет, и соседи Каганата. Меджлис и его лучших бойцов вы уничтожите разом, на глазах у всего города. Работайте громко и грязно.

Стереть Ак-Сарай Раиса могла бы, не входя в него, с маяка или с моря. Тогда под обломками остались бы и слуги, и всё, что требовалось забрать из дворца, а утром город нашёл бы одни развалины и гадал бы, кто это сделал. Поэтому они с Матвеем шли внутрь: весь город должен был запомнить их в лицо и после этой ночи заикаться при одном слове «Угрюм».

Работать грязно Раиса умела и без приказа. Год назад она услышала бы в этих словах Прохора разрешение дать волю своей тьме, и он, похоже, помнил об этом, потому что, договорив, задержал на ней взгляд дольше, чем на Матвее.

Засаду в Ак-Сарае Каганату подсунула разведка Коршунова. Слух о скором ударе Угрюма по верхушке она пустила через вольных агентов, торгующих сведениями с любым покупателем, и Меджлис дорого за него заплатил. Сделку Меджлис принял за свою удачу, а не за приманку: ему казалось, что это он опередил Угрюм. Бежать Меджлису было нельзя: власть в Каганате держалась на силе, и уклонившийся от удара наутро терял и кресло, и подчинение людей. Поэтому верхушка и собралась в Ак-Сарае со всеми своими бойцами.

Пока засада ждёт, хозяин всегда держит часть людей в стороне, на дальних постах и в запасе. Когда же ловушка захлопывается, во двор выходят все, кого он припас. Среди прочих в Ак-Сарай приехал и хазнадар Ибрагимов, никуда не ездивший без крайне ценной скрижали.

Что их ведут, Раиса поняла ещё у причала и виду не подала. В порту ждали удара и смотрели во все глаза. Пропади двое приезжих из виду, их начали бы искать по всему городу, а вместе с ними и всех остальных, кто днём сошёл на берег. Поэтому она накинула на себя и на Матвея тень потоньше: наблюдатели должны были их видеть и думать, что гости ничего не замечают. Пока весь Ак-Сарай провожал их глазами, остальных не искал никто.

Эмир почуял бы сразу любую лодку у самых стен. Коршунов предупредил об этом заранее. Поэтому к самому дворцу Федот Бабурин и его дюжина усиленных гвардейцев морем не подходили. Высадившись засветло за мысом, они прошли к причалу кагана по камням у подножия обрыва. Ближе к полуночи гвардейцы, поднявшись по скале, заложили заряды под башни и под стену над морем. Оставаться там было нельзя: взрыв сбросит кладку с обрыва, и камни полетят на головы всем, кто окажется ниже. Поэтому, закончив, гвардейцы спустились и ушли вдоль подножия на север. Марья Брагина тем временем заняла маяк над бухтой, оставив смотрителя связанным под лестницей. Оттуда открывался живописный вид на весь двор.