Император Пограничья 33 (СИ), стр. 42

— Журналы со всех баз, — брат кивнул на стол. — Тут каждый патруль, что бывал хотя бы в одной из семи деревень перед пропажей. Поднял сам, как ты велел.

Я развязал бечёвку. Брат свёл выписки в таблицу собственной рукой, крупным неровным почерком. Перед каждой пропажей в деревню действительно заходил патруль, а кое-где и два. Только лежали эти места в трёх землях, и наведывались туда группы с разных баз, всякий раз из другой смены. Фамилии под датами не повторялись ни разу.

— Общего человека среди Стрельцов нет, — брат достал монету, но вертеть её не стал. — Версия Родиона отпала.

Пальцы его так и не шевельнулись.

— Закапывать, к счастью, некого.

Впервые за месяц он усмехнулся без злости. Все эти недели брат ездил по своим базам и смотрел в глаза людям, ходившим с ним на кромку, гадая, из-за кого из них пустеют деревни. Я и сам не заметил, как у меня опустились плечи.

Германн вошёл без стука, не дожидаясь, пока о нём доложат. За всю службу он не позволил себе такого ни разу. Положив поверх папки брата итоговую страницу, а под неё стопку выписок вместе с погашенными листами, казначей отступил на шаг.

Сверху значились номер сто четырнадцать и фамилия главы комиссии: Бехтеев Лаврентий Ильич. Ниже шли шесть деревень, отмеченных на карте Крылова, и у каждой в графе межевания стоял этот номер. На погашенных листах тянулся размашистый росчерк, тот же, что на бумаге Фрола у меня во внутреннем кармане. Семь деревень из семи обошла одна комиссия. Мне вспомнился крест Тихона, поставленный в два нажима, и подпись под ним, которую я весь апрель носил с собой, не зная, чья она. Теперь у этой подписи появилось имя.

Брат, наклонившись через стол, прочёл номер и убрал монету в карман. Германн стоял прямо, ожидая моих слов.

Номер, однако, означал комиссию, а не человека. В ней пятеро: глава, землемер, писарь и двое замерщиков, и кто из них нам нужен, бумага не говорила. Старший знает каждого из своих людей и носит при себе вещи, которые сможет прочесть Хоакин. Значит, начинать следовало с него, но и остальных не сбрасывать со счетов.

— Пока я займусь этим, подними, сколько казна платила на дорогу каждому из пятерых, — сказал я Германну. — Поимённо, за все выезды. По дорожным деньгам видно, кто из них куда ездил и когда.

— К вечеру будет, Ваше Высочество.

Где сейчас сто четырнадцатая, я не стал спрашивать ни Земельный приказ, ни собственную канцелярию: казённую переписку читал враг, и такой запрос предупредил бы его раньше, чем дошёл бы до адресата. Только при всякой комиссии теперь стояла охрана с офицером, по вечерам отчитывавшимся Военному приказу. Вызванный ко мне Уланов через четверть часа ждал у стола с утренней сводкой в руках. Между рыжими бровями у него пролегла складка глубже обычного: в такую рань начальников к князю зовут, только когда что-то горит.

— Сто четырнадцатая комиссия, — сказал я. — Где она?

Он нашёл строку пальцем.

— Липовка, Костромская земля. С утра межуют выгон за деревней. Лейтенант докладывает, всё спокойно.

Зачем мне межевая комиссия, Уланов спрашивать не стал, и за это я ценил его не меньше, чем за чистые руки.

Брать подозреваемого я решил малым числом. Он чиновник, а не боевой маг, и на него хватит троих, а чем уже круг посвящённых, тем меньше сведений достанется тому, кто заглядывает в наши бумаги. Со мной летели брат и Хоакин: вещи Бехтеева требовалось прочесть в тот же день. У вертолёта ибериец, по обыкновению, сторонился барона, но в салоне было не развернуться, и он махнул на правило рукой. Читать в полёте было нечего. Галиев, спавший, по его словам, три часа, поднял машину без единой шутки, и это тревожило сильнее любой из них.

Летели молча.

Липовка показалась за излучиной реки: два десятка изб вокруг деревянной церкви и выгон, утыканный свежими красно-белыми вешками. Двое новичков тянули через него стальную ленту, у края поля под берёзой стоял складной стол, а в стороне курили солдаты охраны. Галиев посадил машину на дороге за околицей: на выгоне винты повалили бы вешки, а у дворов переполошили бы скотину, посрывали солому с крыш и положили посевы в огородах.

Лейтенант с давно перебитым и сросшимся носом, двинувшись навстречу, узнал меня на полпути, вытянулся в струнку и, не дожидаясь знака, отвёл своих людей в сторону.

Бехтеев встал из-за стола. Заметив меня, он побелел так, что губы стали серыми, папироса выпала у него из пальцев в траву, а правая рука сама прижала к боку портфель, словно щитом пытаясь закрыться им от меня.

— Ваше Высочество… — проблеял он и не договорил.

Так держат только то, что боятся потерять, и я протянул руку к портфелю. Бехтеев отдал его не сразу: пальцы, сведённые на ручке, разжались лишь со второй попытки. Под служебной описью ничего не оказалось, зато за подкладкой прощупывалось что-то плотное. Тетрадь в клеёнчатой обложке выскользнула оттуда легко, словно её доставали каждый вечер. На страницах столбцы цифр перемежались названиями деревень, но разбираться в них посреди выгона, под взглядами солдат и новичков, я не стал.

— Это личное, — выдавил Бехтеев.

— Теперь это дело следствия, — ответил я и протянул тетрадь Хоакину. Самого Бехтеева я собирался допросить Императорской волей в штабе, но прежде хотел знать, что прочтёт в его вещах ибериец.

— Не губите!.. — сглотнув, взмолился чиновник.

— Клеёнка, — ибериец, взвесив находку на ладони, щербато улыбнулся. — Такие обложки, Ваше Высочество, обычно прячут от жён или от ревизоров.

Новички, бросив ленту, смотрели на нас во все глаза. Я спросил, с кем их глава работал в прошлом сезоне.

— Не с нами, Ваше Высочество, — ответил тот, что повыше. — Прежнюю команду отдали в другую комиссию ещё в апреле, пока Лаврентий Ильич болел. А нас прислали вместо них.

Если виноват кто-то из прежней команды этого слизняка, то, услышав об аресте, он попробует уйти, поэтому ждать до штаба я не стал и подозвал лейтенанта.

— Свяжитесь с охраной комиссии, куда перевели прежнюю команду Бехтеева. До поступления нового приказа от Уланова никого из этих людей из деревни не выпускать.

— Есть, Ваше Высочество.

Синеус повёл главу комиссии к вертолёту, придерживая под локоть. Тот шёл, точно пьяный, спотыкаясь на ровной дороге.

Штаб Стрельцов под Владимиром показался ещё до полудня.

Дильмурат Сапаров стоял на угловой башне Ак-Сарая, положив ладони на ещё тёплый камень парапета и глядя, как солнце садится в Каспий. Сухой и жилистый эмир гвардии кагана носил белый китель с золотым шнуром на плече. Короткая борода у него давно поседела, но спину он держал по-молодому прямо. Под обрывом дышало море. Сапаров чувствовал его, как собственную руку, до последней волны, разбивавшейся о скалу у причала кагана. Гидроманту ранга Магистра море под ногами заменяло целую армию, и в Ак-Сарае это знал каждый, хоть раз видевший, как оно встаёт по его слову.

Внизу лежал Актау. Белый ракушечник домов на обрыве розовел в закатном свете, у причалов порта покачивались лодки контрабандистов, а грузчики таскали мешки с Чёрной зыбью на палубы шхун, ни от кого не прячась. В базарном ряду из-под прилавка торговали ядами, и покупатель, знавший нужное слово, уходил оттуда с флаконом. Белый квартал богачей прятался за глухими стенами без единого окна на улицу, а на маяке над бухтой уже зажигали фонарь.

Сегодня в Ак-Сарае собрался Меджлис. Поверив купленному за большие деньги слуху, что Угрюм ударит по верхушке Восточного Каганата, первые люди съехались туда, где их легче всего защитить. Над внутренним двором, мощённым белым камнем, тянулась галерея за бронестеклом, и там сидел старый каган Кутлуг из древней династии, подписывавший всё, что решали другие. По правую руку от него устроились трое сильнейших в Меджлисе: ишан Малик, хозяин порта Даурен Байсеитов по прозвищу Шакал и хазнадар [1] Гафур Ибрагимов, через чьи банки шли деньги всего края. Дальше расположились ещё десяток первых людей Каганата и алхимик Юнус Карабаев, которого Малик не отпускал от себя ни на шаг.