Император Пограничья 33 (СИ), стр. 41

— В дельте вы спросили, кто будет управлять Астраханью после моей смерти, а потом велели подумать, нужна ли мне такая ноша, — сказал я. — Так говорят тому, кому собираются оставить свою. Убьёте меня здесь, и передавать её станет некому.

Тёмные, как ночь, глаза долго смотрели на меня в упор. Потом старик разжал невидимую хватку, и я унял металл в пределах моего домена. Я снял ладонь с рукояти, и руны на гарде потускнели. За спиной Евсей шумно втянул воздух.

— Говори, — бросил Дондуков. — Зачем тебе Орда?

— Вырезав степь, вы убьёте тех, кто ходит в набег, — я выдержал его взгляд. — А то, что их туда гонит, останется. Лет через двадцать за тем же пойдут их внуки, а вас уже не будет.

— Жадность, — уронил старик. — Уж в чём, а в степной крови я разбираюсь.

— Голод, — поправил я. — У степи нет ни городов, ни заводов. Каждый Гон она пересиживает в естественных укрытиях, Твердынях, и теряет тысячи. Реликты, собранные на местах старых Волн, сбывает перекупщикам за треть цены. Чего она не может ни сделать сама, ни купить, то берёт набегом или зарабатывает наймом на чужих войнах. Сотни Тогума годами ходили на ромашкинские промыслы, и Урусов в Бугульме до сих пор держит сорок застав и хоронит своих десятками. Младший жуз прошлым летом стоял под Астраханью за деньги Вадбольского.

Старик слушал, чуть склонив голову набок, и я видел, что он считает вместе со мной.

— Кочевник идёт в набег, чтобы дожить до весны, — продолжил я. — Реликты степи я покупаю по честной цене, и доля каждый год поступает в казну жуза. Аға хан будет строить крепости и города вместо того, чтобы отсиживаться в ущельях, а оружие из Холодного железа сбережёт его людей в Гон. У кого есть дом за стеной, склад и доля с угрюмского рынка, тот в набег на нас не пойдёт: нажитое с собой не увезёшь, и при нашем ответном ударе оно сгорит первым.

— Гладко стелешь да жёстко спать, — хмыкнул старик.

— Деньги, договоры и долги удержат осевшую Орду от войны с Содружеством, — закончил я. — Я проведу через степь железную дорогу и опутаю оба государства тонкими цепями взаимных обязательств, так что крах одного больно ударит по другому. Связанные так тесно соседи не бросаются в набег наобум и не начинают войну, не подсчитав возможных потерь и убытков. Страх перед вами для этого не нужен. Да и действует он недолго, лет пятьдесят, вы сами так сказали хану. Иртыш в кочевьях запомнят на тот же срок, что и ваш прежний ответ шедшим на Омск: о нём рассказывают уже третьему поколению, а Барак всё равно снялся с места.

Как сохранить Орду, не подставив под удар Содружество, я объяснил, а зачем она мне самому, ещё не сказал. Без разговора о Бездушных тут было не обойтись, и я рассказал Дондукову, что у них есть свой мир и в наш они приходят через порталы, а над ними стоит тот, кого я называю Тем-кто-за-Гранью. Его голос я слышал сам, и не однажды: в подвале Гаврилова Посада и в Детройте. Рассказал и о том, что всякое объединение людей кончалось бедой, приведя те же примеры, что и хану: Рюрика, Ивана Грозного, Чингисхана. Вместе люди для этого врага опасны, порознь нет. Поэтому он и не даёт им сойтись, а разбить его можно только сообща. Я сказал, что однажды пойду в его мир и в той битве хочу видеть рядом лучших всадников Орды.

Дондуков слушал не перебивая. Лицо у него за всё время не дрогнуло. Дослушав, он покачал головой.

— Ты не лжёшь, — сказал он. — Только безумец с голосами в голове тоже не лжёт.

Спорить я не стал: по стуку моего сердца старик мог судить только о том, верю ли я сам. Я перешёл к тому, что он мог проверить без меня. Абсолют Хлад, о котором прежде никто не слышал, вылез из портала и застал врасплох весь мир. Кто его убил, Дондуков знал. Человек, дравшийся с таким врагом лицом к лицу, знает о Бездушных больше прочих живых и сочинять о них сказки не станет. О Чингисхане, которого выпили собственные нукеры, поднятые Кощеем, степь рассказывает и без меня: эту историю в Омске слышали задолго до моего рождения, и выдумкой Угрюма её не назовёшь.

— Ты видел его сам? — спросил старик под конец.

— Только тьму в портале и на миг что-то громадное и неправильное в ней, — ответил я. — Зато голос запомнил. Он звучит не в ушах, а где-то в основании черепа, спокойный и чуть насмешливый, словно говорящему некуда спешить и он заранее знает, чем кончится разговор. От него стынет спина, и сколько бы я ни прожил, узнаю его с первого слова.

— И ты уверен, что это не Кощей и не Абсолют? — вскинул кустистую бровь Дондуков.

— Так же, как в том, что завтра взойдёт солнце.

Сочинитель на моём месте расписал бы, как враг выглядит, а не то, каково его слушать, и, кажется, именно это убедило старика вернее остального.

Где-то в перелеске затрещал козодой и смолк.

— Теперь посчитай другое, — Дондуков чуть подался вперёд. — Железо им куёшь ты. Пушки покупать учишь тоже ты. Однажды они придут с ними в Омск.

— Если Орда повернёт на Содружество, я сам её и сокрушу.

Он смотрел на меня молча, не торопя.

— Оружие и рунные снаряды Орда будет брать с моих заводов, — продолжил я. — Повернув на Содружество, она в тот же день лишится и дохода, и боеприпасов, и покупателя. А на краю степи стоит Астрахань, и она тоже моя, так что Орда окажется между Омском и моими полками. С какой стороны её бить, выбирать буду я.

Старик, следивший за биением моего сердца, всё таким же ровным, понял то, что мне и требовалось: обещание я дал всерьёз и знаю, как его исполнить. Лететь в степь Дондуков, похоже, раздумал.

— Собрал — держи, — сказал он. — Не удержишь — приду за обоими.

За ханом и за мной, понял я.

— Есть ещё одно, — сказал я. — Вечером после боя на пиру у хана Джахангиру поднесли чашу с ядом. В ту же минуту у коновязи сына Абулхаира поджидал человек с ножом, помеченным тамгой рода Джахангира. Обоих нанимал в Хорезме один посредник, и на кого они работали, не знают сами. В смерти гостя обвинили бы хана, наследника объявили бы жертвой Джахангира, и жузы много лет мстили бы друг другу.

Старик молчал долго. От земли тянуло ночной сыростью, и у меня начали стыть пальцы.

— За сорок лет степь трижды пробовала собраться, ещё до Барака, — заговорил он наконец. — И всякий раз кто-то ссорил её раньше, чем я поднимал птицу. Однажды отравили гостей на пиру, в другой год пустили слух о предательстве, а потом убили бека на чужом пастбище. Я думал, степь так устроена.

Каждый из этих ударов оставлял подложный след, как чаша на пиру и нож у коновязи. Почерк я видел и раньше: тем же манером действовал тот, кого я про себя звал кукловодом, чужими руками, через людей, не знающих нанимателя.

— Степь на такое не способна, — проговорил Дондуков, и голос у него впервые за вечер стал глухим. — Это рука того, о ком ты рассказывал, или его слуг. Выходит, сорок лет я держал Орду порознь на пару с ним, а его самого так ни разу и не увидел.

Он поморщился, как от горечи.

— Подручным у невидимки я ходить не стану. Добавь к условию вторую половину: и береги людей от того, кто стравливает народы.

Птицу он создал за секунду: кровь, поднявшись из стерни там, где ушла в землю, сложилась в тяжёлые крылья. Старик вскочил верхом легко, по-кавалерийски. Я ждал, что птица повернёт на юго-восток, в степь, но она пошла прямо на восход, к Омску, и скоро пропала в темноте над перелесками.

Я ещё постоял в поле. Мира Дондуков мне не предлагал. Он оставил мне свою тяжёлую ношу: границу, которую держал столько лет, слыша каждую смерть на ней, и общего врага, ни разу не показавшего нам лица. Когда я вернулся к машине, Галиев уже раскручивал лопасти, а у Гаврилы под носом засохла бурая полоса. До Угрюма оставалось часа полтора лёта. Утром с последней базы возвращался брат с журналами патрулей, а Германну к середине мая должны были прийти коробки с выписками по недоимкам.

Синеус пришёл ко мне в восьмом часу утра, прямо с дороги, не заходя к себе. На сапогах у него засохла глина сельских грунтовок, ворот был расстёгнут. Он бросил на стол папку, перехваченную бечёвкой, и опустился в кресло у окна, то самое, где в апреле сидел над картой Крылова.