Император Пограничья 33 (СИ), стр. 40

Остаток дня ушёл на дела, ставшие с этого утра у нас с Белгородом общими. В перерыве я вышел во двор резиденции и позвонил Евдокиму, а к вертолёту княгиня проводила меня под вечер. Лопасти уже неторопливо набирали ход. У самой подножки Светлана остановилась.

— Сегодня я закрыла дорогу к трону и собственному сыну.

Голос у неё не дрогнул, только перчатки она смяла в кулаке. Объяснять она ничего не стала, а мне переспрашивать не требовалось. Для Дашковых Пётр оставался племянником Валентины, сыном её покойного брата, и законным наследником по крови. Посадить его в Белгород «по праву» они могли попытаться в любой год, стоило парню однажды снова согласиться стать живым знаменем. Однако отныне прийти за княжеством можно было только через меня. Обещания насчёт Петра я не повторил: Светлана его помнила. Я пожал ей руку, и она отступила от винтов, придерживая подол.

— Как прошло, Ваше Высочество? — Галиев обернулся ко мне, едва я поднялся на борт.

— Я молчал.

— Значит, хорошо, — кивнул он. — Когда вы говорите, мне потом вечно приходится садиться под обстрелом.

Вертолёт взял курс на северо-восток, к Угрюму. Солнце село, и небо, ещё тлевшее закатом за левым бортом, за правым наливалось густой синевой, а внизу одна за другой зажигались деревни. Гвардейцы в салоне дремали, привалившись к переборке, а я, глядя в иллюминатор, прикидывал, с каким постным лицом посол будет докладывать мерзавцу Дашкову.

Звёзды за правым бортом начали пропадать, и гасли они не по одной, а широкой полосой. Рядом с нами поднималось что-то огромное, и поначалу я принял это за грозовую тучу. Потом оно вошло в свет бортовых огней, и я разглядел крылья, тёмно-красные и тяжёлые, с жилами, медленно ворочавшимися в толще.

Птица вся состояла из крови.

Такая же однажды легла у меня на глазах поперёк дороги под Астраханью. Размах её крыльев раза в четыре превышал длину нашей машины, однако она ими ни разу не взмахнула: шла ровно и беззвучно, не отставая от нас. Капли, то и дело срывавшиеся с кромки, рассыпались в воздухе розовой пылью. Выругавшись сквозь зубы, Галиев вцепился в штурвал.

Птица обогнала нас и замерла на пути вертолёта. На её спине сидел верхом знакомый старик в тёмном костюме, застёгнутом на все пуговицы, и, не отрывая глаз, смотрел на меня.

Глава 13

Галиев выругался второй раз, длиннее первого, и бросил машину в вираж, уводя её в сторону от красной громады. Птица качнулась следом и снова встала у нас перед носом, на прежнем расстоянии. Гаврила, Евсей и Ярослав проснулись разом. Я ещё не успел отвернуться от иллюминатора, а все трое уже сидели с оружием на коленях и смотрели на меня, ожидая приказа.

— Ваше Высочество, куда от него уходить? — пилот не отрывал глаз от стекла. — Он идёт быстрее нас.

— Никуда. Садись, — ответил я и повернулся к салону. — Оружие не поднимать. Кто выстрелит, будет объясняться со мной, если доживёт.

Галиев покосился на меня через плечо и повёл машину вниз, высматривая под собой ровное место.

— Вы ж сегодня весь день молчали, Ваше Высочество, — проворчал он. — А садиться всё равно приходится.

Мы опустились на поле между двумя перелесками, в прошлогоднюю стерню, пробитую молодой травой. Фара под брюхом машины вырезала из темноты длинный белый клин. Птица села у самого его края, в полусотне шагов от нас, и ушла в землю, как вода в песок. На её месте остался стоять сухой старик. Он ждал, заложив руки за спину, и в свет не входил.

Гвардейцам я велел выйти и встать у машины, с опущенным оружием. Спрыгнув на землю под ещё вращавшимися лопастями, я направился к нему через полосу света. Моя тень ложилась вперёд и добиралась до его ботинок раньше меня.

По дороге я успел понять, почему Иона Авдеевич дождался именно этого вечера. Пока голова Барак-хана, брошенная им самим к ногам Абулхаира в астраханской дельте, лежала незарытой, Средний жуз ещё мог передумать и уйти к Джахангиру. Несколько дней назад хан, опустив её в могилу у родовых курганов, окончательно объединил Орду. Только собрать её мало: её ещё надо сохранить, и, прежде чем решать, старик хотел проверить, умею ли я держать то, что беру. Сегодня это видела вся страна: с утра «Эфирнет» показывал из Белгорода, как Воронеж пытался отнять у меня княжество и ушёл ни с чем, хотя я за всё заседание не сказал ни слова. Говорить со мной Дондуков собирался без хана и без лишних ушей, а в Угрюме свидетели стоят на каждой стене. Гемомант, чуявший кровь на полстепи, отыскал бы вертолёт с живыми людьми не труднее, чем костёр в ночном поле. Поэтому он и перехватил меня в небе, на обратном пути.

Вблизи лицо Грандмагистра оказалось бледным до восковой желтизны, и я поймал себя на мысли, что у человека, повелевающего кровью, своей на щеках почти не видно.

Старик не поздоровался.

— Под Астраханью я весьма однозначно объяснил тебе, князь: покуда я жив, Орде единой не бывать, — проговорил он ровно, будничным голосом. — Отсюда я лечу в степь. Сейчас с Ордой ещё можно покончить малой кровью.

Он помолчал и добавил:

— Она до сих пор цела по одной причине. В дельте я выставил тебе счёт, и ты принял его на себя, не оправдываясь и не сваливая вину на других. Сердце у тебя при этом билось ровно, а тех, кто меня не боится, я давно не встречал. Потому сначала я решил тебя выслушать.

Задуманное им объяснять мне не требовалось. До следующего похода Орды старик, по его же словам, не доживёт. Когда его не станет, границу одним именем уже не прикрыть, а родне в Омске её не удержать вовсе. Собранная Орда под сильным ханом лет через десять двинется на Омск, а оттуда дальше, в Содружество. Пока Дондуков жив, её можно разбить так же, как у Иртыша, за одну ночь, и медлить он не мог. «Малая кровь» в устах человека, положившего на переправе восемнадцать тысяч, означала одно поле мёртвых вместо десяти лет войны.

Перед глазами встали родовые курганы Среднего жуза, худой Кенжебек в великоватом отцовском шлеме и седой аксакал на белой кобыле, первым из старейшин поехавший навстречу хану. Жалости к ним я не испытывал: эти люди были мне чужими. Дело было не в них.

— Я обещал хану помочь собрать Орду, — ответил я. — Под нож её не отдам. Хотите попасть в степь, начните с меня.

Воздух над полем загустел. За спиной кто-то коротко выругался и шмыгнул носом: у охраны возле вертолёта пошла кровь, а драться старик ещё и не начинал. Я пришёл в тихую и холодную ярость, проясняющую голову. Металл в моём домене отозвался сам, без приказа, и обшивка машины вместе со стволами в руках гвардейцев загудела натянутой струной. Ещё одно такое слово с любой стороны, и здесь начнётся поединок.

Расклад я знал. Архимагистр против Грандмагистра продержится недолго, а гвардейцы умрут раньше, чем поднимут оружие. Обычной магией и сталью Дондукова не достать, и единственный шанс убить его давало Королевское проклятье, древнейшее заклинание моего рода, сжигающее жизненную силу мага и превращающее её в копьё первозданного пламени. Привязанный к моей крови Фимбулвинтер частично принимает откат на себя, поэтому четверть этой силы через меч бьёт не слабее половины, пропущенной через тело. Так я добил Хлада, но перед этим мы долго изматывали его боем. Дондуков полон сил, и против него отдавать придётся вдвое больше. За четверть я заплатил неделей комы, а половина уложила бы меня на год, как когда-то после Мора. Это если удар прикончит старика. Если нет, он добьёт меня раньше, чем я упаду. Я положил ладонь на рукоять и потянул силу к руке. Руны на гарде разгорелись ярче, вены на запястье потеплели.

Старик, понимавший расклад не хуже меня, наверняка слушал моё сердце, бившееся так же ровно, как в дельте. От гемоманта не могло укрыться и то, как жар в моих венах потянулся к мечу. Значит, он знал, что я не блефую и за слово, данное хану, буду драться. Ударив первым, я лёг бы сам или оставил бы Омск без того, кто его прикрывает. Я решил убедить его, не снимая руки с меча.