Император Пограничья 33 (СИ), стр. 28

Полина слушала, постукивая карандашом по папке всё чаще.

— Джованни, ты же сам стоял со мной у стола, когда мы оперировали маму, — заговорила она, едва итальянец перевёл дух. — Помнишь, сколько раз я прогнала ту операцию на свиньях, прежде чем решилась? Целитель без такой выучки льёт силу вслепую и надеется, что она сама найдёт, куда течь. Моя школа научит одарённых тому, что твои хирурги знают с первого курса: где проходит каждый сосуд и что под ним лежит.

— Чтобы вскрыть нарыв, синьора, анатомия ни к чему, а на большее ваши целители и не годятся!

— В этом и беда. Такой целитель одними нарывами не ограничится, — Полина отложила карандаш. — Он возьмётся за то, чего не умеет, и угробит больного там, где знахарка просто ничего бы не сделала. Бабку с паутиной хотя бы никто не называет доктором, а целителю поверят, потому что у него дар.

Набрав воздуха для ответа, Альбинони так и не нашёлся, что сказать, а такое случалось с ним реже солнечного затмения. Вмешиваться я не стал: двух упрямцев мирить незачем, рано или поздно они договорятся сами, хотя бы ради удовольствия вдвоём ополчиться на миротворца.

— Учи своих хоть восемь лет, — уже мягче продолжила Полина. — Только экзамен пусть будет свой на каждую должность, от твоего фельдшера до моего хирурга. Тогда диплом подтвердит, что человек умеет лечить.

— И кто составит задания для экзамена? — подозрительно прищурился венецианец.

— Ни школа, ни институт, — сказала Ладыженская, и оба спорщика разом обернулись к ней. — Кто учит, тот не может сам себя аттестовать. К тому же целитель не знает, чему учат хирурга, а хирург ничего не смыслит в исцелении при помощи магии. Задания, этапы подготовки и допуск к практике пусть ведёт отдельная экзаменационная палата при Аптекарском приказе. Учить будете вы, а проверять будет государство.

Посмотрев на неё, потом на меня, потом на потолок в поисках заступничества свыше, хирург наконец махнул рукой.

— Пусть так, синьора. Только если ваши чиновники потребуют от моих фельдшеров перекрывать сосуды водяными жгутами, я лично привезу их к вам в Приказ и рассажу в вашей приёмной!

— Не потребуют, господин Альбинони, — тихо сказала Вера Шухова. Невысокая, в тёмном платье с белым воротничком, она до сих пор молча что-то записывала в толстый блокнот. — Экзаменаторов на первый год Приказ наберёт из врачей владимирского госпиталя, по трое на каждую специальность, и ни одного из ваших преподавателей среди них не будет. Задания к вашему первому выпуску мы составим задолго до него.

К полудню из сметы и записки сложилась система, уместившаяся у меня на одном листе. Частей в ней вышло три, и первые две определились в самом споре: школа Полины для одарённых и институт Альбинони для врачей без дара. Оставались больницы в воеводствах и медицинские пункты в больших сёлах на казённом содержании, и лечить везде полагалось по единым расценкам.

Над всеми тремя частями стояла палата. Снабжать их я собирался через региональные склады, когда-то предложенные и устроенные Ладыженской. Лекарства и «Чистель» давал Бастион Гаврилова Посада, хирургические инструменты и диагностические артефакты делал Минский Бастион моего союзника Рогволодова, полотно на перевязку ткали в Иванове, а развозить всё это предстояло Аптекарскому приказу.

По сути, ничего нового я не затевал. При Гильдии лечение оставалось роскошью для тех, кто мог заплатить, и ломать этот порядок я начал не вчера: открывал больницы, а «Чистель» с первой партии выпускал в расчёте на то, что купить его сможет любой крестьянин. Каждый такой шаг рано или поздно упирался в деньги. Этой зимой бакинское топливо наполнило казну, позволив наконец развернуть по всем моим землям то, что до сих пор приходилось делать по кусочку.

— Джованни прав насчёт купеческих сыновей, — сказал я, постучав пальцем по листу. — Пока за учёбу платит семья, в медицину приходят только дети тех, у кого есть деньги, и лечат они потом таких же. Теперь эти расходы возьмёт на себя казна: место и в школе, и в институте получит любой, кто сдаст вступительный экзамен, будь то сын обеспеченного промышленника или дочь крестьянина. С дипломом каждый отработает положенный срок в больнице того воеводства, откуда пришёл, так что и деревня, и рабочая слобода без лекаря или целителя больше не останутся. Выучиться на врача и вылечиться в моих землях сможет кто угодно, а не только тот, кому это по карману. Ради этого всё и делается.

— Дочь крестьянина… — повторил Альбинони и расхохотался, явно довольный. — Ваше Высочество, в Венеции вас с такими речами не пустили бы на порог Медицинской коллегии! Там до сих пор спорят, место ли сыну аптекаря в анатомическом театре.

Полина его мрачного веселья не разделила. Придвинув к себе папку, она что-то быстро дописала на полях.

— Тогда в смете не хватает общежития и стипендий, — сказала она. — Бесплатная учёба ещё не значит, что девочка из деревни проживёт в Костроме хотя бы месяц на свои.

— Добавляйте и то и другое, — кивнул я.

Шухова тоже что-то записала в блокнот и дважды подчеркнула строку.

Боярыня после своих слов о палате больше не вмешивалась и сидела прямо, не касаясь спинки. Когда я отодвинул лист, она достала из сумочки конверт и оставила его на краю стола.

— Раз уж речь зашла о том, кто чем займётся, Прохор Игнатьевич, позвольте и мне о своём. Это прошение об отставке, — боярыня говорила ровно и буднично. — Три с лишним года назад вы велели мне найти и выучить себе замену. Вера Никитична готова, обещанное я выполнила, и держаться за кресло мне больше незачем. Пора и на покой.

Сидевшая рядом с ней Шухова смотрела в стол и так и не дописала начатую в блокноте строку. О прошении она, судя по всему, знала заранее и всё равно оказалась к нему не готова.

В первой жизни об отставке меня не просил никто. Бояре, решившие оставить службу, уходили ночью, с дружиной и, как правило, к моим соседям по границе.

Мне вспомнился новогодний приём во владимирском дворце: хвоя на ёлке, зал, где треть гостей меня ненавидела, а четверть боялась, и эта женщина, подошедшая ко мне вместе с председателем Думы. Тогда она сказала, что её сын был бы рад видеть такие перемены. С Александром Ладыженским, казнённым в тот же день, когда приговорили меня, мы не раз говорили о том, каким должно быть княжество. Его мать я поставил во главе Приказа не за знание медицины, в которой она, по собственному признанию, ничего не смыслила, а за честность и за то, как толково она вела имение покойного мужа.

Вера же когда-то стояла за прилавком аптеки при центральном владимирском госпитале. В ноябре я смотрел, как выпускники академии в одинаковой форме получают один и тот же бланк, без единой строки о сословии, а сегодня видел то же самое без всякой церемонии: девушка из мещан принимала дела из рук боярыни старинного рода. Ради такой минуты стоило вытерпеть ненависть того новогоднего зала.

— Вера Никитична, — сказал я, и Шухова вскинула голову. — С понедельника Аптекарский приказ ваш.

Не став благодарить, она сразу перешла к работе:

— Начну с экзаменационной палаты, Ваше Высочество, пока институт ещё только зарождается. Склады тоже придётся перестроить: сейчас они держат запас на случай эпидемий, а новым больницам нужен постоянный подвоз, и Лариса Сергеевна об этом знает.

— Знаю, — с явным удовольствием подтвердила Ладыженская. — Сама её и учила.

— А ваше прошение, Лариса Сергеевна, я приму только наполовину, — повернулся я к боярыне. — Приказ вы сдаёте, но от дела я вас не отпущу. Больницы я отдаю вам.

Дар целителя у неё был, а снабжение за эти годы она изучила изнутри, от первой накладной до последнего ящика на складе. Такой человек нужен был мне там, где строить всё ещё только предстояло.

— Я подавала в отставку, Прохор Игнатьевич, а вы, кажется, услышали просьбу о повышении, — сухо заметила Ладыженская. — Выходит, лекарства для своих больниц мне придётся выпрашивать у собственной ученицы.

— По накладной, Лариса Сергеевна, — тихо отозвалась Шухова. — Как вы учили.