Император Пограничья 33 (СИ), стр. 27

Едва я замолчал, дверь в соседнюю комнату открылась. Накомис Бижики вышла к камину и протянула к огню озябшие ладони. Лицо у неё было серое, под глазами залегли тени.

— Он верит каждому своему слову, — сказала она Хранительнице, не глядя на меня. — Как немец в октябре.

Помолчав, советница всё-таки повернулась ко мне.

— И ещё. В вашей памяти о том голосе я почувствовала силу, страшнее которой не встречала за всю жизнь. Такое не придумаешь и не сыграешь, — жёсткие губы её дёрнулись. — А показали вы мне ровно столько, сколько хотели, и всё остальное заперли так, что я даже щели не нашла. Свою голову вы научились закрывать лучше, чем полтора года назад открывали чужие.

— Тогда я торопился, госпожа Бижики, — ответил я. — Сегодня мне торопиться было некуда.

Она коротко кивнула, то ли принимая ответ, то ли просто заканчивая разговор, и вышла.

К месту посадки я добрался после полудня, и Бьёрн, как обещал, не тронул без меня ни одного ящика. Полоса тянулась на несколько километров вдоль северо-западной окраины, где во время осады мои РСЗО подожгли лес, отрезав армию Хлада от города стеной огня. Обгоревшие стволы давно вывезли на дрова, и от леса осталась чёрная пустошь с редкими пнями, поросшая сухим бурьяном. Весеннее солнце грело её уже неделю, а свежая трава почти не пробивалась: земля тогда так раскалилась от огня, что её верхний слой спёкся в корку, и дождевая вода скатывалась по ней, не впитываясь.

Руками такую гарь не засадить и за десять сезонов, даже согнав сюда всех землекопов Детройта. Сначала землю надо было оживить.

Василиса вышла на край полосы, и я почувствовал, как её сила уходит вниз, прощупывая почву на всю глубину.

— Корка на ладонь, а местами на две, — сказала княжна, не открывая глаз. — Под ней суглинок, живой, но задохнувшийся. В Стокгольме я крошила гнейс под королевскими розами, а здесь поле до горизонта. Одной мне не справиться.

Я встал рядом с ней и выпустил силу вниз и вширь, сразу на всю полосу. Под ногами глухо загудело, корка лопнула от края до края, трещины в один миг разбежались на километры, и спёкшийся слой вспучился, раскрошился и перевернулся, как под гигантским плугом. Василиса вела мою волну следом и выравнивала её, чтобы разрыхлённый пласт нигде не ушёл глубже корней. Когда гул стих, до самого горизонта вместо гари лежала тёмная мягкая земля, как на хорошем огороде. Фитоманты переглядывались, а Бьёрн уважительно выругался по-шведски.

— Ни одной ямы, всё ровно на глубину корней, — Василиса перевела дух и оглядела полосу. — Хоть линейкой проверяй.

— Хвастаться будешь вечером, — сказал ей Сигурд, проходя мимо, и она вспыхнула до ушей.

— Я не хвастаюсь!

— Ты улыбаешься, — с сильным северным выговором пояснил муж, и Василиса, не найдя, что ответить, погрозила ему кулаком.

Дальше пошли фитоманты. Сигурд, Бьёрн и шестеро моих выстроились вдоль подготовленной земли с интервалом шагов в двадцать, а помощники вскрывали перед ними ящики. Бьёрн развёл руки, и из ближнего ящика разом поднялась сотня саженцев. Тонкие сосенки с комьями мха на корнях поплыли над землёй, развернулись веером и одна за другой ушли в рыхлую почву ровными рядами, на одинаковом расстоянии друг от друга. Земля сама сомкнулась вокруг корней, а сосенки дрогнули и выпрямились, ничем не выдавая, что минуту назад лежали в ящике. Сигурд работал рядом, и по его знаку с сухим шорохом входили в землю ели. Фитоманты Угрюма сажали медленнее, по полсотни за раз. Через час и они поймали ритм.

Каждому саженцу фитоманты сразу помогали прижиться своей силой, и к трём часам чёрная пустошь позеленела на добрый километр. Зелень вышла ещё низкая, по колено, зато настоящая, живая, и ветер, проходя над ней, шелестел уже хвоей, а не сухим бурьяном. Глядя на ряды молодых сосен, я впервые почувствовал этот долг не цифрой в счёте, а тем, что можно потрогать рукой.

Бьёрн остановился передохнуть, вытер лоб рукавом и окинул посадки хозяйским взглядом.

— Сорок одна тысяча, — сообщил он мне. — К вечеру добьём шестьдесят. С тебя останется девятьсот тридцать две.

— Не боишься, что я опять приведу дракона?

— Деревянного приводи, — Бьёрн ухмыльнулся в рыжую бороду. — Деревянного я посажу и сам.

Машина Хранительницы подъехала, когда тени от пней вытянулись через всю полосу. Мари-Луиз оставила гвардейцев у машины и долго стояла на краю одна, глядя на зелёные ряды там, где в осаду горел лес. Ветер трепал медные нити в её волосах.

— Я думала, вы пришлёте рабочих и чек, — сказала она, не оборачиваясь. — Правители обычно платят чужими руками.

— Этот долг я назвал сам, — ответил я. — И плачу по нему сам.

— Ваавийатаноонг помнит, князь, — Хранительница повернулась ко мне, и на этот раз улыбнулась не одними губами. — И то, что вы ему дали, и то, что взяли без спросу. Сегодня, кажется, вы расплатились за второе.

Вечером, когда мы возвращались к станции, секретарь Хранительницы передал мне короткую записку. Задержанная партия запчастей уже ушла в Гаврилов Посад тем же порталом, через который утром пришли саженцы. На ремонт уйдут недели, а на дворе стояла середина апреля, и Пермь ударит не раньше, чем в Прикамье просохнут дороги.

К тому времени мои танки снова выйдут из ангаров.

Глава 9

В последних числах апреля, через неделю после Детройта, стулья в мой кабинет в Угрюме пришлось принести из приёмной: гостей было четверо, а держать боярыню Ладыженскую, главу Аптекарского приказа, на ногах я не собирался ни минуты. Явились они, впрочем, не за милостью. Обстановку правителю подбирают в расчёте на просителей, а те приходят по одному. Требовать же почему-то всегда являются компанией.

Прочитав записку из Судогды ещё накануне, я до сих пор не решил, что в ней примечательнее: мысль или почерк. Буквы итальянца прыгали, падежи разбегались кто куда, а вычеркнутая в главной строке Мадонна тут же была вписана снова.

Смету школы магической хирургии вместе с чертежами здания Полина привезла в трёх папках. Листая последнюю, я наткнулся на строку «свинарник при операционном корпусе, на сорок голов, с отдельным выгулом» и не сдержал улыбки. Обещая ей на палубе корвета людей, деньги и свиней, я шутил разве что наполовину, а ландграфиня Костромы не шутила вовсе. Начался тот разговор с вещей куда менее весёлых: эмболизацией во всём Содружестве владела одна Полина, и случись с ней что-нибудь, метод пришлось бы открывать заново. Школа в Костроме позволила бы знаниям пережить свою создательницу.

Собрал я всех вместе не случайно. Ещё зимой у меня появилась мысль насчёт медицины в моих землях, и проверить её я мог, только обсудив смету и записку разом.

Приехав отстаивать свой план лично, Альбинони не дождался, пока я договорю приветствие.

— Ваше Высочество, я буду краток, — объявил он, и я приготовился слушать долго.

Краток Альбинони не бывал ни разу в жизни: подозреваю, что, родившись, он не закричал, а произнёс речь и потом ещё битый час растолковывал акушерке, в чём та неправа.

— Магов мало, и больше их не станет, клянусь Богородицей, даже если в ваших землях каждая вторая повитуха начнёт принимать одних одарённых! В Судогде я за один вечер вытащил троих: двух Стрельцов и мальчишку, которому знахарка заложила рану паутиной с сажей. И ни капли магии, синьоры! Скальпель, шёлковая нить и флакон Чистеля за десять копеек!

Он выставил перед собой растопыренные пальцы, как улику на суде присяжных.

— Врача судят по рукам, а не по свечению в ладонях. Меня в Венеции готовили к операционному столу долгих восемь лет, и на каждого моего ученика уйдёт столько же. А чтобы сделать хирурга из мага, к этим годам придётся прибавить обучение в академии. Значит, больных попроще должны лечить обычные врачи, а целители пусть берутся за то, с чем мы не справимся. У вас в Содружестве медиков без дара готовят в одной-двух школах, и плату там потянет разве что сын купца или промышленника. Доучившихся сразу разбирают на службу князья, и в деревню или рабочую слободу ни один из них не попадает. Мне нужен медицинский институт с учебной больницей, Ваше Высочество, чтобы выпускал врачей и фельдшеров сотнями, а не по двадцать гениев за год, и поровну для армии и для гражданских.