Император Пограничья 33 (СИ), стр. 29

Будущий институт, который ещё предстояло воспроизвести в остальных землях, я отдал Альбинони, а снабжение всех трёх частей системы поручил Вере.

Кивнув, Ладыженская тут же перешла к тому, что, похоже, заботило её больше всего:

— В таком случае скажите мне, Прохор Игнатьевич, кем я заполню эти больницы. Школа и кафедры института дадут людей не сразу, это мы сегодня уже слышали. А больнице в воеводстве лекарь нужен с первого дня, и такой, чтобы сам лечил и учил других. Где мне их взять?

Повисла тишина. Уткнувшись в смету, Полина вдруг страшно заинтересовалась графой расходов, а Альбинони принялся крутить ус.

— Они есть, — неожиданно подала голос Шухова. — Бывшие гильдейские целители. Сотни сидят без работы: после того эфира такая строка в послужном списке отпугивает любого нанимателя.

Альбинони вскочил так резко, что ножки стула скользнули по полу.

— Гильдейские⁈ — он воздел руки к потолку. — Madonna santa [1]! Эти люди задушили моё лекарство, потому что оно обходилось без их драгоценного свечения! Это они добили мою практику в Сергиевом Посаде и упрятали меня в долговую яму! И вы хотите, чтобы они лечили в моих… в наших больницах?

— Дело не только в твоей практике, Джованни, — отрезала Полина. — Ты забыл опыты на должниках?

— И я не забыл, — сказал я. — К тем, кого люди считают мясниками, ни один больной добровольно не пойдёт, и подпускать таких к лечебницам я не собираюсь.

Шухова выдержала их взгляды, хотя возражать ей приходилось ландграфине, хирургу, смотревшему с плакатов в каждой аптеке, и мне самому.

— Опыты ставили Фонд Добродетели и лечебные усадьбы, Ваше Сиятельство, — кивок Полине, — Ваше Высочество, — полупоклон мне, — а соперников давил Гильдейский совет. Рядовые целители просто лечили за жалованье. Они годами ходили ко мне в аптеку: за лекарствами для своих больных, за перевязочным полотном, спорили со мной из-за дозировок. Это самые обычные врачи. Половина из них этого Фонда в глаза не видела.

Ладыженская опередила итальянца, уже открывшего рот для новой тирады.

— Синьор Альбинони, нынче утром вы требовали судить врача по навыкам, — всё так же ровно напомнила она. — Слава у Гильдии дурная, и заслужила она её сама. Только приговор по вывеске падёт на всех разом, а проверять надо каждого.

Венецианец замер с поднятой рукой. Своё любимое правило, обращённое теперь против него самого, он, похоже, впервые услышал со стороны. Ладонь медленно опустилась.

— По навыкам и по делам, — выдавил он наконец. — Виновные своё давно получили. А прочих… на экзамен.

— На тот же, что и всех остальных, — подсказала Полина.

— Будь по-вашему, — проворчал Альбинони и рухнул обратно на стул. — Porca miseria [2].

Спорить я больше не стал. Пока итальянец отдувался, я думал уже не о гильдейских целителях, а о самой организации. Главный союз лекарей Содружества держался на трёх вещах: на исключительности, на цене и на страхе. Место, освободившееся после разгрома, пустовало уже второй год, и вечно так продолжаться не могло. Если не построить на нём своё, остатки Гильдии рано или поздно соберутся заново и вспомнят прежние порядки. Значит, прийти туда следовало союзу, устроенному наоборот.

— Разогнать Гильдию было мало, — сказал я. — На её месте надо построить то, чем ей следовало стать: Врачебную лигу, открытый союз лекарей. Вступать в неё будут по экзамену палаты, а не по наличию знатного рода или дара, и каждый принятый будет лечить по тем же расценкам, доступным любому. Свидетельство Лиги на стене кабинета и станет для больного ручательством, что врача скрупулёзно проверяли. Бывшие гильдейские войдут в неё на общих основаниях. Тогда допущенные пойдут не куда придётся, а в наши больницы, и врачи без дара встанут рядом с магами на равных.

Альбинони, поминавший Мадонну по десять раз на дню, перекрестился молча, и я понял, что ради последних двух слов он простоял свои годы у операционного стола.

— А кто её возглавит? — спросила Полина.

— С этим человеком я поговорю сам.

Когда гости разошлись, в кабинет зашёл Коршунов. В приёмной он ждал с полудня, держа на коленях стопку бумаг, перехваченную бечёвкой.

Прошения в костромскую школу, хлынувшие ещё в марте, едва о ней разнёсся слух, Родион проверял по своим спискам одно за другим. Бывших людей Гильдии он вёл с тех пор, как ловил её совет: кто арестован, кто сбежал, кто где лечит теперь. Из этих списков не вычёркивали даже покойников: смерть Родион считал слишком удобным алиби. Вытянув из стопки перечень просившихся преподавать, он показал на строку, отчёркнутую карандашом.

— Бархатов Леонид Аркадьевич, Мастер-целитель, — прочёл я. — Двенадцать лет в московской лечебнице Гильдии.

— Просится первым, Прохор Игнатич, а чист как стёклышко, — Коршунов машинально вытянул под столом левую ногу, давным-давно отращённую Оболенским. — В бумагах Фонда его толком нет, на допросах совета его никто не назвал. У меня по всем, кто служил в Москве, хоть пятнышко, да находится, а у этого ни одного. Может, ну их вовсе, гильдейских? Вокруг их добра сейчас кто только не кружит, и не все там лекари: хватает и волков в овечьей шкуре.

Чего он боится, я понимал. Среди просящихся к нам вполне могли найтись желающие возродить Гильдию, только теперь у меня под носом. Откажи мы всем подряд, вышло бы ровно обратное: отвергнутые примкнули бы к сторонникам старых порядков или стали бы лечить тех, кто заплатит, по прежней цене. Ситом, которое отделило бы честных лекарей от заговорщиков, могла стать работа его же людей, проделанная ещё раз.

— Не выйдет, Родион, — я вернул ему лист. — Брать мы будем всех, кого не в чем упрекнуть, только на этот раз пусть твои люди ищут тщательнее, чем два года назад, когда перетряхивали Гильдию. С каждым надо побеседовать, собрать отзывы больных и ещё раз пройтись по тем, по кому тогда ничего не нашли. Кто и где сидит, это к тебе. Деньгами займутся люди Стремянникова, архив возьмёт Шухова, а экзамен пусть принимает Аптекарский приказ.

— Так точно, — Коршунов убрал перечень к остальным бумагам, но карандашную черту против Бархатова стирать не стал.

Я и не просил. Через сито пройдут все одинаково, и если Бархатов что-то скрывает, на этот раз его задержат.

Межевая комиссия со вчерашнего утра стояла в деревне Кривцово, затерянной в Костромской земле, на другом участке маршрута, далеко от Студенцов. Апрель кончался, и за столом на крыльце снова сидел Лаврентий Ильич Бехтеев, ещё неделю назад лежавший пластом. Вскоре после Студенцов его свалила горячка: сказались ночёвки на сырых лавках и распутица, по которой он мотался от деревни к деревне с самого начала сезона. Пока глава лежал, Земельный приказ не дал Ремезову простаивать: землемеров по всем округам насчитывалось втрое меньше нужного, и старика вместе с писарем Петей и замерщиками отдали другой комиссии. Вернувшемуся Бехтееву прислали двух новичков, зимой окончивших межевые курсы. Мерили они вдвое медленнее Ремезова и путались в описи, зато мужиков ни о чём лишнем не расспрашивали. Из всех достоинств подчинённого Бехтеев теперь выше всего ставил отсутствие любопытства. Старание шло вторым и сильно отставало.

К его возвращению комиссию уже охраняли лейтенант и пятеро солдат. Рядовых развели на постой по соседним избам, а их командир, сухой и немолодой, с давно перебитым и сросшимся носом, занял баню на задах старостиного двора, устроив в ней караульную. Каждый вечер он садился там за стол с блокнотом и выводил в нём, кто из комиссии куда отлучался, когда ушёл и когда вернулся. Бехтеева от этой описи трясло. Аттестацию он прошёл, получив лучший отзыв, а теперь с ним обходились как с новобранцем, которому не дают уйти в самоволку.

В ту ночь, выждав, пока новички уснут, он натянул сапоги в сенях и вышел огородами к околице. За крайним амбаром, у дороги, его ждал человек в дождевике рядом с лошадью, позвякивавшей в темноте удилами. Лица Бехтеев не разглядел, да и не пытался. Человек сунул ему в руки свёрток в холстине, тяжёлый для своего размера.