Император Пограничья 33 (СИ), стр. 17

Чиновник со своей речью мог и подождать. Двух папок за одно утро было многовато даже для Великого князя, и я подозревал, что у начальника Тайного приказа под мышкой бумаги куда тяжелее.

Шёл Коршунов на полшага впереди и всю дорогу мял пальцами уголок папки. Под сапогами хлюпала вода, натёкшая с навеса.

— Из тех «беглых» деревень ни один двор не оформил переселения, как того требует реформа, и не получил положенных подъёмных, Прохор Игнатич, — заговорил он, едва вокзальный гомон стих позади. — И ни один человек потом нигде не объявился: ни у родни, ни среди новосёлов. Мои люди в каждой соседней деревне чаю напились до икоты. Пусто, хоть шаром покати. Ни следа, ни весточки.

Версию о бегстве правдоподобной делали пожары. Помещики, лишившиеся дармовых рук, мстили тогда серьёзно, и к самым расторопным дворам красный петух наведывался часто: горели дома, сараи и стога. Мужику было чего бояться, поэтому снявшаяся с места деревня ни у кого не вызывала вопросов.

Ломали эту версию как раз подъёмные. По моей же реформе всякому уходившему с земли казна платила живыми деньгами или ваучером на земельный участок, и получить их можно было, только оформив переселение. Беглецу они были нужнее всех, ведь на новом месте он строился бы с нуля. Мужик, удирающий от барского гнева, первым делом пришёл бы за ними, так что бегство отпадало, а вместе с ним и мысль, что эти люди ушли по доброй воле.

— Что между этими деревнями общего, я не нашёл, — Коршунов дёрнул щекой. — Земли разные, хозяева разные. Соседи ничего странного не видали, чужих тоже. И главное, Прохор Игнатич: ни камеры под избой, ни спиралей на стенах, ни того слова. Пустые избы, и всё. Сослаться в донесении мне не на что, — он криво усмехнулся. — Капитан Коршунов, — по старой привычке обозначил он себя в третьем лице, — за догадку без единой улики своих соколиков когда-то гонял поганой метлой.

Поэтому он и начал с опасения, а не с утверждения. Проверку он затеял сам, без приказа, а результат держал при себе, пока не перебрал все деревни до одной. Я был уверен, что молчанию культа Родион не верил ещё с прошлой весны. Чутьё у моего начальника разведки было звериное, и в это утро я в который раз порадовался, что оно служит мне.

Перед глазами встали снимки из Глухарей, выложенные братом передо мной в его штабе полтора года назад: спирали, ввинченные одна в другую, обломок детского предплечья в золе и выцветший жёлтый лоскут на костяном Жнеце. За ними из памяти поднялись другие картины, тысячелетней давности: северные скиты, сожжённые мной вместе с теми, кто заперся внутри, и просветлённые лица людей, шедших на копья моей дружины. В той жизни я считал, что выжег эту заразу до корня. Глухари показали, что я ошибся, и теперь, похоже, она снова вычерпывала людей тихо, без крови и шума, целыми деревнями.

Мой опыт говорил мне то же, что Коршунову его чутьё. Пальцы сами сжались в кулак, и разжал я их не сразу.

— Отдашь свои списки Крылову, — сказал я. — Все, что набрали за зиму.

Коршунов вскинул бровь.

— Сыску? Прохор Игнатич, там же…

— Там пропавшие деревни, — перебил я. — Для Крылова дело так и будет называться. Того самого слова в его бумагах не будет.

Чтобы объехать каждую пустую деревню, расспросить соседей и поднять приходские и податные книги, нужны были десятки людей и месяцы работы, а столько следователей было только у Григория Мартыновича. Раз Родион пришёл с пустыми руками, для сыска это было обычное дело о пропавших людях, и вести его можно было в открытую, через Приказ, со всеми полагающимися отчётами. Всё, что касалось культа, оставалось между нами.

— Так точно, — Родион наконец оставил уголок папки в покое.

Чиновник всё-таки перехватил меня у машины и дочитал свою речь до конца, придерживая листы, чтобы их не унёс ветер. Оркестр за его спиной сбился на втором такте, и я решил, что первому составу это простительно.

Через час вертолёт, с утра ждавший меня за вокзалом, сел в Угрюме, и вскоре в моём кабинете стоял Крылов. Садиться он не стал, списки Коршунова пролистал быстро, задерживаясь только на датах, потом захлопнул обложку и потрогал ус.

— Бегством тут и не пахнет, Прохор Игнатьевич, дело нечистое. Бегут с узлами и с коровой на верёвке, и к осени половина возвращается, потому что на чужом месте голодно, — он постучал пальцем по папке. — Мне кого искать, живых или мёртвых?

— Сначала живых. Всё, что найдут твои люди, нанеси на карту.

Кивнув, он ушёл раздавать распоряжения следователям, и без того неделями ночевавшим в машинах.

До вечера я разбирал бумаги, накопившиеся за поездку в Посад. Уланов прислал на утверждение график, по которому речная стража выйдет на воду, а Фишер оставил на трёх страницах перечень недоделок по ветке. Между этими листами лежала просьба Земельного приказа вернуть охрану межевым комиссиям в неспокойных уездах. В первые месяцы реформы при каждой стояла пятёрка солдат с офицером, а когда саботажи стихли и землемеры стали работать без происшествий, охрану сняли и людей вернули в полки. Теперь Приказ снова просил солдат у главы Военного приказа Уланова. Этой весной предстояло делить землю, выкупленную казной после октябрьского пересмотра у помещиков, переведённых в разряд служилых, а барин, оставшийся ещё и без угодий, злился сильнее того, кто потерял одних крепостных.

Первый такой пересмотр прошёл прошлой осенью, и вниз по его итогам ушло заметно больше дворян, чем поднялось. Съехали в основном те, кто и после реформы предлагал наёмным работникам условия хуже, чем у соседей. Бывшие крепостные уходили в крупные хозяйства, где платили честно, и поля у скупых хозяев стояли незасеянными или несобранными, а октябрьская проверка урожаем вывела это на чистую воду. Наверх пока не поднялся почти никто: те, кто взял у казны землю под обязательство, отчитаются урожаем только через год-другой. Служилые за год тоже разошлись в разные стороны. Одни обжились в Приказах и уездах и тянули службу не хуже прежних чиновников, другие отсиживали часы в надежде, что указ отменят. Осенью уважаемые дворяне первую аттестацию провалили массово: многие не поверили, что оценивать их будут всерьёз, и рассчитывали задобрить начальника взяткой или выехать на громкой фамилии.

За зиму большинство спохватилось, но не все. В марте, после второй аттестации, тех, кто провалил обе подряд, уволили со службы и публично лишили титула. Некоторые газеты, особенно брянские и рязанские, и Пульс взорвались в тот же день: писали о попрании священных прав сословия и о тирании выскочки, отнимающего у людей то, что их предки заслужили кровью пять веков назад, а соседние княжеские дворы наперебой предрекали мне бунт. Оспорить хоть один рапорт не сумел никто из лишённых, и через пару недель крик пошёл на убыль. Озлобленных среди бывших господ от этого, впрочем, не убавилось.

Вспомнив прошлогодние пожары, я подписал распоряжение об охране и взял следующий лист.

Через неделю Крылов положил мне на стол карту. Не найдя в пустых деревнях ничего нового, люди Григория Мартыновича поставили на месте каждой красный крест, а вокруг всех разом провели круг. Отметки легли далеко друг от друга, и круг вышел огромным, захватив куски Ярославской, Костромской и Владимирской земель. Внутри него чернели сотни деревень, и следующей могла стать любая.

Возрождённые поклонялись Бездушным, это я знал наверняка, а значит, за пропажами вполне могли стоять и сами твари. К тому же круг захватывал неспокойные уезды Пограничья, где каждую весну к околицам выходят Трухляки, и писарь с папкой из такой поездки мог не вернуться. Бездушные были делом Стрельцов, а что искать, они знали со времён Глухарей. Значит, с проверками по деревням круга следовало посылать их.

Синеус выслушал меня по магофону молча, и только под конец я услышал, как он чиркнул спичкой.

— Будем ходить по гостям, — отозвался брат. — Только хозяев, видать, не везде застанем дома.

Я ещё долго сидел над картой, разглядывая красный круг. Одной удобной версии мне хватило с лихвой, и на вторую я поддаваться не собирался.