Император Пограничья 33 (СИ), стр. 16
Мою схему, цепочку присягнувших князей и корону над ними, за зиму повторили другие.
Весь прошлый год, как докладывал Коршунов, Голицын тайно обхаживал соседние княжества, и зимой они одно за другим начали падать в его руку, как перезревшие плоды: Подольск, Серпухов, Калуга, Тула, Ржев, Дубна, Коломна, Гжатск, Волоколамск и Клин. Следом его короновали Великим князем, точно так же, как когда-то меня. Земли он собрал без единого боя, одним весом Москвы и старых связей: напуганным гонкой соседям нужен был сильный покровитель рядом, и многие к нему пошли сами, а остальным он намекнул весьма прозрачно, что лучше держаться его. Значит, и условия о Сергиевом Посаде осенью он ставил уже как человек, присмотревший себе новую корону.
Киндяков с титулом не торопился и ждал, пока соседи привыкнут к новому статус-кво. К зиме возражать перестали, и Сызрань, Симбирск, Ставрополь-Волжский и Казань короновали его Великим князем. В запасе по его душу у меня по-прежнему лежал козырь: Мамлеевы, законные наследники казанского престола, жили у меня в Угрюме. Вражды со мной Киндяков не искал, но вздумай он наделать глупостей, мне было бы что ему напомнить.
Смоленск, как и Великий Новгород, нацелился на тот же титул. По донесениям разведки, Кирилл Потёмкин исподволь готовил к присяге Ростиславль, Десногорск, Великие Луки, Сафоново, Рудню и Поречье. Посадник же собирал земли по-новгородски, деньгами: княжества, задолжавшие новгородским банкам или жившие волжскими перевозками, которые держал Бастион, одно за другим признавали, что такому кредитору выгоднее присягнуть, чем с ним ссориться. Под его руку пошли Старая Русса, Сольцы́, Шимск, Крестцы, Валдай, Спасская Поли́сть, Чудово, Бате́цкий, Лу́га.
Гонка, начатая когда-то мной, пошла дальше без меня, и Содружество на глазах собиралось в большие блоки.
Не стоял на месте и Царицын. Летом Варлам Гагарин принял город, чтобы навести там порядок за год-полтора, и я предложил ему править самостоятельно, намекнув на возможный вассалитет. Зимой он взялся за дело по-угрюмски и объявил там крестьянскую реформу, не посоветовавшись с отцом. Однако, пробыв к зиме у власти всего около полугода, он не успел выстроить того, на чём у меня держалась реформа: Разрядного приказа, межевых комиссий, публичных судов над саботажниками, срывавшими её силой. Поэтому дело у него шло со скрипом, а царицынская знать была недовольна открыто. Отца это только раззадорило. Александр Поликарпович, давящий не дружиной, а правом и казной, уже прислал в Царицын своих стряпчих напомнить, чей это город, и явно хотел забрать бразды правления, пока сын не наломал дров. Клятвы мне Варлам ещё не дал. Куда это ведёт, я видел и торопить его не стал.
Пришёл ответ и из степи. Ещё под Астраханью я предложил Абулхаиру стать аға ханом, старшим над всеми тремя жузами, и он взял время подумать. Зимой от него приехал гонец: хан согласен. Теперь я был связан словом: помочь ему забрать обезглавленный Средний жуз и разбить в поле Джахангира, хана Старшего жуза. Дондуков говорил, что, пока жив, единой Орды не допустит, а обойти стороной Грандмагистра, на чьём имени держится вся степная граница, не выйдет. Рано или поздно мне предстояло решить, договариваться с ним или воевать, и любой из двух путей сулил головную боль надолго.
Исполнил я и одно своё обещание. Среди вещей гвардейца Михаила, отравленного каганатскими убийцами, Гаврила нашёл номер магофона Амары Диалло из отряда Арбитров. Взявшись тогда сообщить ей сам, я отложил звонок до конца кампании. Позвонить ей я смог только в ноябре: после Астрахани дела наваливались одно за другим, и тихий вечер для такого разговора выдался нескоро. Амара выслушала, не перебивая, и задала один вопрос: «Кто⁈» Я ответил, что с них спросят. Тело Михаила отправили домой, в Анфимовку, а за зиму его имя высекли на стеле в Угрюме.
Из Стокгольма пришла весть, что Свен обручился с Ингеборгой. Раз ярл Ульрик согласился отдать за него дочь, то и о канале через свои земли в Вермланде они, надо думать, уже договорились, иначе дело до помолвки не дошло бы.
В Суздале зимой сыграли свадьбу ландграфа Юшкова и княжны Анастасии Тюфякиной. Её мать, как я и рассчитывал, полагала, что через зятя получила влияние. Я это отметил и пока не вмешивался, доверяя, но проверяя своего назначенца.
Полина после свадьбы Сигурда и нашего разговора в оранжерее всерьёз занялась магической хирургией. Предложение это я сделал ей ещё на палубе по дороге в Швецию и тогда же обещал людей и деньги. За зиму она подготовила бюджет и план здания будущей школы в Костроме. Насчёт медицины в моих землях возникла у меня ещё одна интересная мысль, но та требовала детальной проработки.
В конце марта Мишке исполнилось два года. В прошлом году Ярослава предупреждала меня о его дне рождения за два дня, будто я мог забыть, а в этот раз я сам вернулся из Гаврилова Посада накануне. Сын уже вовсю бегал и к вечеру загонял по дому Евсея. Гвардеец потом признался, что охранять Великого князя куда проще: тот хотя бы не прячется под столами. А сам именинник уснул у меня на руках прямо за ужином, не выпустив из кулака деревянную лошадку.
Хуже всего обстояло с танками. Партия запчастей из Детройта так и не пришла. Копии, собранные в Посаде, ломались чаще оригиналов, а те без родных деталей не чинились, и к марту несколько машин встало. На мои запросы приходили вежливые письма без единой даты. Когда задержка случается на производстве, завод хотя бы примерно обещает день отгрузки. Раз даже этого не было, запчасти придерживали не в цехах, а в чьём-то кабинете, и разбираться с этим предстояло мне самому, на месте. А весной уезжать за океан, пока у соседей стоит наготове пермское войско, мне хотелось меньше всего.
Накопленных с осени наёмников Абамелек-Лазарев продержал у себя всю зиму, целя в Ижевск. Снег в Прикамье сходит в апреле, а за ним до середины мая стоит распутица, по которой войско не пройдёт. Значит, Пермь ударит, когда просохнут дороги, и у меня оставались апрель и половина мая. Воевать с Пермью я не собирался, и эти недели нужны были мне для другого: чтобы встретить её готовым, если Абамелек-Лазарев не остановится на Ижевске.
Геоманты из ноябрьского выпуска Академии, которых я взял в партии глубинной разведки недр, всю зиму искали по моим землям дополнительные источники нефти, но обнадёживающей пробы так и не принесли. Белозерско-Чубовское по-прежнему оставалось моей единственной находкой.
В деревнях зима прошла тихо. Под снегом межевать нельзя, поэтому комиссии до весны стояли и никто не подписывал договоров на землю. Новых поводов мстить у помещиков не появилось, и за зиму ни одна деревня не опустела. Прошлым летом, когда снимались с места целые сёла, все решили, что крестьяне бегут от этой мести. Такие «бегства» люди Коршунова всю зиму проверяли, а чем всё кончилось, я пока не знал.
Многое не сдвинулось вовсе. Хозяин Кейвана молчал, удара не последовало, и меня это не успокаивало. Тварей, двинувшихся большой массой раньше срока, никто не видел, и приказ ловить Гон по первым тварям пока не пригодился. Парижские ниточки, о которых Коршунов докладывал осенью, за зиму так никуда и не привели. Долг Вердеполису оставался открытым. Пётр Юсупов спокойно учился в тверской Академии, и больше Коршунов о нём ничего не сообщал.
Поезд сбавил ход, за окном пошли владимирские предместья, и состав встал у нового перрона, ещё пахнущего свежим тёсом. Коршунова я увидел сразу. Со сводкой он обычно ждал меня в кабинете, а сегодня ждать не стал и встречал у самой подножки вагона. Едва я сошёл на доски, он заговорил:
— Прохор Игнатич, боюсь, мы рано списали культ Каркозы со счетов.
Культ Возрождённых из Глухарей молчал полтора года. После той деревни я велел Коршунову и Стрельцам искать спираль и слово «Каркоза» везде, где они всплывут. Следов с тех пор не нашли ни разу, и в разведке культ понемногу утратил свою важность.
Отвечать сразу я не стал: перрон за моей спиной наполнялся людьми. Из вагонов выбирались инженеры Фишера, гремя ящиками с инструментом, а у крыльца вокзала, ещё стоявшего в лесах, переминались начальник станции в новеньком мундире, топорщившемся на сгибах, и чиновник Дорожного приказа, прижимавший к груди папку с приветственной речью. Чуть поодаль музыканты продували трубы на сыром ветру. При посторонних Коршунов продолжать не стал, и я кивнул ему на дальний конец перрона с лежавшими под рогожей досками для настила.