Император Пограничья 33 (СИ), стр. 18

Глава 6

Деревня Студенцы стояли в Пограничье, далеко от Ярославля, и межевая комиссия работала здесь второй день. По реформе каждый крестьянский двор получал собственный надел из земли, выкупленной казной у помещиков. Комиссия отмеряла двору его участок, записывала границы на отдельный лист, и хозяин ставил на нём крест: с этой минуты земля принадлежала ему. Успеть надо было до посевной, иначе мужики засеяли бы поля, не зная, где чья земля, поэтому глава комиссии Лаврентий Ильич Бехтеев гнал своих людей с рассвета до темноты. Людей у него было четверо: землемер Ремезов, писарь Петя и двое замерщиков.

В поле за деревней, между свежими красно-белыми вешками, замерщики тянули по раскисшей пашне стальную землемерную ленту, и старший выкрикивал цифры. За ними с утра увязался пёс старосты, рыжий и вислоухий, с репьями в хвосте. Он хватал зубами конец ленты, путался у замерщиков под ногами и прибегал к крыльцу только затем, чтобы отряхнуться у стола.

Стол Бехтееву вынесли на крыльцо старостиной избы, потому что внутри не хватало света, и мужики подходили к ступеням по брошенным в грязь доскам. Глава выкликал хозяев по описи и каждому, кто, сняв шапку, подходил к столу, объяснял, какой надел ему отводят: сколько гектаров, от какой вешки до какой, где граница с соседом. Мужик слушал, переспрашивал, потом с опаской брал у главы ручку и ставил на своём листе крест. Петя приписывал под крестом, что расписался за неграмотного, и подвигал лист обратно главе. Староста Фрол, широкий мужик с сивой бородой, стоял у перил и подталкивал к столу тех, кто мялся у ступеней.

Каждый лист Бехтеев перед подписью сверял с описью сам. Ошибись он в границе, и к осени двое соседей пошли бы с кольями делить один участок, а комиссии пришлось бы возвращаться и перемеривать, теряя неделю, которой у неё не было.

Задерживал листы один землемер. Надел записывали на хозяина двора, а если хозяин умер, земля переходила вдове или старшему сыну, поэтому Ремезов с утра обходил избы и спрашивал, кто в доме умер за последние годы и на чьё имя теперь писать лист. Спрашивал он по-стариковски обстоятельно, куда дольше, чем требовалось для одной строчки, и Бехтеев с пустым листом ждал, пока старик вернётся с именем. Дважды глава посылал за ним Петю.

— Ваш землемер, вашбродие, не землю меряет, а покойников, — посмеялся Фрол.

Бехтеев и сам бы улыбнулся, если бы каждый такой разговор не стоил ему получаса. К полудню на краю стола всё-таки лежали четырнадцать подписанных листов.

Вскоре со стороны тракта подъехали трое конных Стрельцов. Фрол вышел им навстречу, и сержант, спешившись, пошёл с ним по дворам: Фрол называл хозяев и домочадцев, а один из бойцов ставил отметки в книжке. Стрельцы в последние дни зачастили по деревням, и Бехтеев встречал их уже в третьей подряд. Пока они обходили деревню, он говорил с мужиками короче обычного: при военных лишнего не скажешь.

Уезжая, сержант остановился у старостиного крыльца.

— Каждый вечер в девять выходишь на связь с постом по магофону, — сказал он Фролу. — Не позвонил, утром мы у тебя.

— Да куда ж мы денемся, — усмехнулся староста.

Молодой мужик Тихон вынес Стрельцам ведро воды с ковшом. Вихрастый, с облупленным от весеннего солнца носом, он, пока бойцы пили, всё выспрашивал, правда ли в Стрельцы берут деревенских. Сержант ответил, что берут, если не дурак и не пьёт, и Тихон покраснел до ушей.

После обеда комиссия перебиралась к нижнему участку у ручья. Петя из вежливости подхватил ящик Ремезова, тяжёлый, окованный по углам латунью, но землемер с улыбкой забрал у него ремень.

— Уронишь, голубчик, и нам с тобой до осени не расплатиться.

В ящике лежал высокоточный угломер, стоивший больше Петиного годового жалованья, и Бехтеев на месте старика тоже не доверил бы его мальчишке. Писарь, чтобы не идти с пустыми руками, потянулся к портфелю главы.

— Не трогай! — Бехтеев прижал портфель к боку, и Петя отдёрнул руку.

Вышло грубее, чем следовало, и до самого ручья глава чувствовал на себе обиженный взгляд писаря.

У ручья деревенская земля граничила с соседним имением, и там главу уже дожидался помещик в охотничьей куртке и сапогах выше колен. Чего он хочет, Бехтеев знал заранее. На каждый участок имения комиссия записывала норму урожайности, и осенью хозяина проверяли по ней: кто собирал меньше записанного, того переводили в служилые дворяне вместо земельных.

— Лаврентий Ильич, на два слова, — помещик взял главу под локоть и отвёл за ракитовый куст. — Насчёт нормы по этому участку. Земля тут, сами видите, мокрая, в иной дождливый год её до июня не вспашешь.

«А, значит, и не доберёшь урожая», — автоматически завершил невысказанную мысль глава комиссии.

— Лаврентий Ильич! — от вешки, оскальзываясь, бежал Петя с листом в руке. — У крайнего двора граница с описью не сходится!

Помещик отпустил локоть и заговорил о тракте, который развезло до самого шоссе на Ярославль. Бехтеев ушёл разбираться с границей, и разговор так и остался неоконченным. Когда помещик уехал, глава ещё долго стоял у ручья, глядя на мокрый участок. Если после комиссии сюда приедет проверка, она должна найти всё точно так, как записано в листах.

Вечером Бехтеев курил у открытого окна. Под окном на ступеньке крыльца сидел Ремезов и время от времени похлопывал себя по нагрудному карману, как похлопывают, проверяя бумажник. Деньги, решил глава: старик из тех, кто не доверяет ни банку, ни чемодану и носит всё при себе. Мысль была пустая, но Бехтеев возвращался к ней снова и снова, пока не поймал себя на том, что прикидывает, сколько может уместиться в таком кармане.

В девять Фрол, как велел сержант, снял с полки магофон и доложил на пост, что в Студенцах всё тихо. Не успел он вернуться к столу, как зазвонило и у главы. Дежурный чиновник Земельного приказа бодро сообщил, что по распоряжению Великого князя к межевым комиссиям снова приставляют охрану. Бумага уже ушла по округам, так что до Бехтеева она доберётся не сразу.

— Благодарю, — глава нажал отбой сильнее, чем требовалось.

И, поймав на себе взгляды, пояснил:

— К нам приставляют офицера и пятерых солдат.

— Это что ж, ещё и их на постой? — Фрол отставил кружку. — У меня и так вас пятеро на лавках.

— А когда именно они прибудут, Лаврентий Ильич? — спросил Ремезов.

— Сказали, через несколько дней.

Шесть лишних пар глаз: чужие люди будут есть с ним из одного котла и ходить за ним по пятам до последней деревни. Бехтеев стиснул магофон так, что заныли пальцы, и вышел на крыльцо, чтобы никто не видел его лица.

Ночью, дождавшись, пока захрапят замерщики, Бехтеев зажёг свечку и достал из портфеля вторую тетрадь, тонкую, в клеёнчатой обложке. Писал он мелко, столбцами: название деревни, против него две цифры, потом ещё одна, потом дата. Студенцы он вписал последней строкой и убрал тетрадь за подкладку портфеля, когда-то распоротую по шву и аккуратно подшитую заново.

Лёжа на лавке, он пересчитал деревни, оставшиеся до конца объезда. Выходило девять. Деревню комиссия проходила за два дня, а охрана догонит её не раньше чем через несколько, значит, ещё две деревни, а если не терять ни дня, то и три, он пройдёт без неё. После девятой можно будет выдохнуть.

Брат позвонил мне в седьмом часу утра, а к полудню Галиев уже сажал вертолёт на выгоне за Студенцами. Сверху деревня выглядела обычной: два десятка изб вдоль раскисшей дороги, огороды с прошлогодней ботвой, за околицей поле и тёмная стена ельника за ним. Не хватало одного: никто не вышел поглазеть на диковинную шумную машину. В любой деревне на рёв винтов сбегаются мальчишки, а здесь не дрогнула ни одна занавеска.

Я спрыгнул на землю, и ботинки сразу ушли в грязь по щиколотку. Месить её я не собирался. Я потянулся даром в землю, выжал из неё воду и уплотнил грунт на пару сотен метров вокруг, и выгон, околица и ближние дворы стали сухими и твёрдыми, как в июле. Когда винты затихли, стало слышно коров, не доенных со вчерашнего дня: они болезненно мычали в хлевах на всю деревню. Кроме них, голоса не подавал никто: ни собака, ни петух.