Купол (СИ), стр. 3
— Хорошо, сержант. Теперь слушай. Мне надо к четырём утра всех, кто живой, на этом месте, у ручья. Ты на лыжах один стоишь пятерых пеших. Иди вдоль нитки, дальше, чем был, и гони всех сюда. Раненых не таскай, раненых отмечай, я на санях заберу. Кто спросит, чей приказ, говори: лейтенант Метелин, дедлайн четыре ноль-ноль.
— Чего четыре ноль-ноль?
— Дедлайн. Немецкое слово. — Шатров сам удивился, как легко оно вышло. — Мёртвая линия, по-нашему. Кто за неё не успел, тот покойник.
Стрижов повторил «дедлайн», развернулся и ушёл в темноту. Шатров проводил его взглядом. К утру это слово разнесут по всей бригаде.
Шатров взял Бэтээра под уздцы и повёл дальше.
К ручью сходились всю ночь.
Шли по двое, по трое. Потом пришли сразу девять. Впереди — коренастый старшина с туго набитым вещмешком и вторым мешком в руке. Остановился перед Шатровым, отдал честь.
— Старшина Пыжов, вторая рота. Здравия желаю, товарищ лейтенант. Так это вы и есть? А то ребята говорят: лейтенант Метелин, лейтенант Метелин… Я уж думал, однофамилец.
— Отчего же однофамилец?
— Так вы ж в самолёте другой были. — Пыжов посмотрел на него внимательно, снизу вверх, прицениваясь. — Тихий. Про маму рассказывали, как пироги пекла. А тут, говорят, полицая удавили и лошадь реквизировали.
— В самолёте я был пассажир, старшина. На земле я командир. А что в мешке?
— В каком таком мешке?
— В том, который в руке.
Пыжов вздохнул и развязал мешок. Сухари, три банки мясных консервов, сахар, подкова. Подкову он сразу убрал: в хозяйстве пригодится. Шатров пересчитал банки. Ни у одного из остальных восьми еды не было. Спрашивать, откуда взялась, не стал.
К четырём у ручья собрались двадцать шесть человек. Пятеро раненых лежали в санях. Маленькая круглолицая санинструкторша Шура подняла со снега двоих бойцов, затем оттеснила Шатрова:
— На проходе встали, товарищ лейтенант.
— Вот, — сказал Шатров и провёл палкой по снегу последнюю черту. — Школа здесь, в середине, у церкви. Амбар при школе, сразу за ней. Немцы в школе, человек тридцать, с унтером. Часовой, скорее всего, один у школы и один на въезде: в такой мороз немцы держат снаружи сколько положено, не больше, и меняют их каждый час. У въезда пост знает этого коня. — Он кивнул на Бэтээра, который жевал овёс из торбы и на военный совет внимания не обращал. — Каждую ночь полицай на нём приезжал, привозил наших. Сегодня тоже приедет.
Бойцы окружили схему. Обмороженные лица, иней на бровях. Один переминался, второй уже присел на корточки. Шатров велел ему встать.
— Товарищ лейтенант, — произнёс кто-то сзади. — А может, не надо в деревню? Уйдём лесом, к своим, к Озеречне. Там же бригада.
— Бригада там будет через неделю, — покачал головой Шатров. — Сейчас там снег и немцы. До Озеречни от нас километров двадцать, по такому снегу без лыж это сутки ходу, и к вечеру половина из вас будет сидеть под ёлками. В деревне печки. В деревне четверо наших в амбаре, которых утром повесят. И в деревне те, кто всю ночь нас по лесу ловит за пуд соли. Вопросы?
Никто не ответил. Бэтээр хрустел овсом.
Шатров надел тулуп и повязку. Стрижов и второй боец легли в сани, убрали автоматы под солому. Руки у «пленных» оставались свободными. Знакомый конь довезёт до поста; дальше Шатров займётся часовым. Пыжов с восемью пойдёт огородами к амбару. Шпак с пулемётом перекроет школьное крыльцо. Две тройки подойдут к окнам с гранатами. Сигнал — первый выстрел.
Ефрейтор Жора Шпак, маленький, чернявый, с пулемётом, который был ему по плечо, выслушал задачу, сплюнул и спросил:
— Товарищ лейтенант, а если он, гад, коня признает, а вас не признает?
— Ночью, в тулупе, на морозе? Я для него пять минут как родной.
— У нас в Ростове, на Богатяновке, — произнёс Жора, — один так же на базар приехал на тёщиной лошади. Лошадь все признали, а его нет. Так его тёщина же родня и побила, прямо в оглоблях.
— Шпак, — сухо произнёс Шатров. — Мы не на Богатяновке. Здесь родня стреляет.
Бойцы хмыкнули. Второй номер Шпака, Сенька Кудрявцев, спрятал улыбку в рукавицу.
К Гридину подъехали без двадцати шесть. Луна села. На пологом бугре темнели избы, из труб шёл дым. У крайней избы, под навесом, стояла бочка с углями. Часовой в бабьем платке поверх шинели притоптывал рядом. Услышав сани, повернулся.
— Ива-ан? — крикнул он. — Nochmal zwei? Gut, gut…
Шатров невнятно пробурчал в воротник тулупа, придержал Бэтээра у самой бочки и слез.
Часовой шагнул к саням посмотреть на пленных. Смотрел он недолго.
У школьного крыльца оказалось двое. Второй заметил бойцов под окнами и закричал. Шпак срезал его очередью, но из школы уже ответили. Тройки бросили гранаты. Рвануло, посыпались стёкла. Из двух окон ударили в темноту.
Шпак держал крыльцо и ругался. В правом крыле школы занялось пламя — зацепили печку или лампу. Через минуту начали рваться патроны. Немцы полезли из окон с другой стороны, под огонь второй тройки. Шатров залёг у плетня и бил короткими. В горящей школе трещал боекомплект, который они рассчитывали забрать.
Со стороны амбара ударили два выстрела, и через секунду Пыжов, невидимый в темноте, заорал на всю деревню голосом, для которого не нужна была никакая рация:
— Амбар наш! Четверо живые! Один без валенок!
Через пятнадцать минут стрелять перестали. Школа освещала деревню. У крайних изб Шатров заметил всадника в исподнем и сапогах. Тот обхватил шею неосёдланной лошади и ускакал к дороге. Стрижов дал две очереди. Всадник пригнулся, удержался.
— Догоню, — сказал Стрижов и уже разворачивал лыжи.
— Отставить. Лошадь по дороге быстрее тебя.
— Так он же голый! Он же через версту замёрзнет!
— Он замёрзнет через десять вёрст, — сказал Шатров. — А до гарнизона на станции ему, думаю, семь.
Изба, куда Шатрова привела хозяйка, была самая большая в деревне, с высоким крыльцом и резными наличниками, и в ней жил унтер-офицер. Жил, судя по всему, неплохо. На столе под вышитым полотенцем стояла початая бутылка шнапса и тарелка с нарезанным хлебом. А в печи, когда хозяйка отодвинула заслонку и ухватом вытянула чугун, оказалась курица с картошкой, томлённая с вечера на утро, горячая до сих пор, с таким запахом, что у всех, кто стоял в дверях, заходили кадыки.
— Господину унтеру к завтраку, — сказала хозяйка, ставя чугун на стол. — Велел, чтоб к семи горячее было. Так уж вы, товарищи, кушайте. Раз уж господин унтер нынче не придёт.
Хозяйку звали Пелагея. Под шестьдесят, длинное строгое лицо. Пока бойцы толпились в дверях, она пошла готовить место раненым.
Пелагея укладывала раненых на полати и лавки, грела воду. Шура успевала только подхватывать её распоряжения. Двое бойцов таскали чугуны и тряпки. Обмороженного Шура усадила на лавку, принесла из сеней снег и начала тереть побелевшие щёки.
— Отставить, — сказал Шатров. — Снегом не надо.
Шура подняла на него глаза.
— Это почему ещё не надо?
— Потому что снег рвёт кожу и остужает ещё больше. Тёплой водой, чуть тёплой, как для младенца. Потом сухую повязку. Растирать не надо ничем.
— Это вас где так учили, товарищ лейтенант?
— В госпитале. — Шатров вспомнил полевой курс, который читал им в Рязани пожилой медик-подполковник, всю жизнь проживший на Севере, и его присказку. — Есть такая немецкая поговорка: кто снегом трёт, тот без пальцев живёт.
— Немецкая? — Шура прищурилась. — А у немцев-то, небось, все пальцы на месте. Они вон по избам сидят.
Шура отставила снег и велела Пелагее разбавить воду. Через пять минут уже сама отчитывала бойца, который полез обмороженными руками к печи. Шатров отошёл.
Пыжов закончил обход трофеев. Из-под обвалившейся стены школы вытащил четыре винтовки, пулемёт с погнутым стволом и коробку патронов. Остальное сгорело. В сенях Пелагеи нашлась заначка унтера: ящик консервов, галеты, кофе и пять брикетов с немецкой надписью.