Купол (СИ), стр. 2
На левом рукаве тулупа, когда он нагибался, белела повязка.
— Всё одно далеко не уйдёшь, — говорил человек в сторону тропы, не прекращая работы. — Я ж по следу найду, ты по снегу-то как сохатый ломился. А найду сердитый, хуже выйдет. Выходи, милый, я тебя к фельдшеру свезу, в Гридино. Там тепло, там тебе чаю…
Мужик резал стропы. Шатров вышел из-за ели и пошёл по его следу, под скрип ножа и шелест ткани. Последние шаги сделал вдоль саней, в тени лошади. Та покосилась на него, переступила.
— Здорово, отец, — сказал Шатров.
Человек в тулупе обернулся, увидел в двух шагах дырчатый кожух автомата и сам, аккуратно, без напоминания, опустил нож в снег.
— Сынок, — сказал он, улыбаясь. — Нашёлся! А я уж думал, пропал. Свои мы, свои…
— Слышал уже, партизаны. Повязку на рукаве вы для красоты носите или от моли?
Мужик перестал улыбаться. Лет пятьдесят, обмороженные скулы, маленькие глаза. Скосил взгляд на винтовку.
— Так это ж… для виду. Чтоб немцы не цеплялись.
— Понимаю, маскировка. А в санях у вас что для виду?
— В санях-то? Солома одна…
В санях, на соломе, под рогожей, лежали два туго скатанных купола, пара подшитых валенок и второй ППШ. На ремне автомата темнело пятно, которое на морозе было чёрным.
— Нашёл я, — быстро сказал мужик. — На дороге нашёл, ей-богу. Лежало.
— С валенками вместе лежало? Хозяин, видно, торопился, разулся на бегу. Ты мне, отец, одно скажи, и разойдёмся. Много в Гридине немцев?
— Да какие немцы! Нету их, откуда тут…
— Отец. У меня мало времени и много патронов.
Мужик посмотрел на ППШ.
— Тридцать, может, с унтером. В школе стоят. — Он облизнул губы, которые тут же прихватило морозом. — Ваших туда возят. Кого мы найдём, того и возят. Четверых с вечера свезли, в амбар при школе. Утром, говорят, за ними с Вязьмы машина придёт. Или не придёт, унтер сказал, может, на месте управятся, возить далеко…
— На месте, значит. — Шатров вспомнил сноску мелким шрифтом про четверых пленных, которых утром повесили.
Она была без фамилий…
— А за каждого соли пуд? — спросил он.
— За живого пуд. За мёртвого полпуда, — мужик вдруг заговорил быстро и почти обиженно: — А ты не гляди так, сынок! У меня трое по лавкам, мне кормить! Вы сегодня прилетели, завтра улетели, а нам тут жить, при них!
Мужик продолжал жаловаться и сдвигался к саням, к винтовке. Отпустить — к утру приведёт немцев. Связать и бросить — замёрзнет. Стрелять нельзя: услышат в Гридине.
— Повернись, отец. Руки за голову. Свяжу тебя, полежишь, утром найдут.
Мужик поднял руки, повернулся — и кинулся к винтовке. Шатров захлестнул стропу ему на горло, рванул назад, подбил колено. Оба рухнули у полозьев. Мужик скрёб рукавицами по стропе, пытался дотянуться до лица. Шатров держал и считал. Лошадь переступила, всхрапнула.
На шестидесяти трёх тело под ним обмякло. Он досчитал до ста двадцати, для верности, ослабил стропу и сел в снег.
Руки дрожали. Шатров подышал в воротник. Через минуту смог убрать стропу и подняться.
— Ну, Малыш, — сказал он лошади. — Хозяин твой, выходит, уволился. По собственному желанию, так сказать. Давай знакомиться.
Тяжеловоз стоял над ним: широкая грудь, толстые ноги, ледяные шарики в щётках над копытами. Брабансон или помесь. Такого хватит на сани с ранеными, едой и патронами. Только овса надо много.
— Малыш, — повторил Шатров с сомнением. — Не, брат. Тебя так звали, когда ты под стол пешком ходил, а сейчас ты у нас бронетранспортёр. Бэтээр. Будешь Бэтээр, понял?
Конь обнюхал рукавицу и прихватил её губами.
Шатров отнял рукавицу. В холщовом мешке нашёл промёрзший каравай и шмат сала. Хлеб отдал коню. Сало убрал себе.
Он снял с мёртвого тулуп, надел поверх комбинезона.
— Апгрейд.
Поправил воротник. Взял трёхлинейку и патронташ. Повязку сложил, сунул за пазуху: пригодится для маскировки. Треух оставил.
В санях нашлись четверть самогона и полмешка овса. Шатров взвесил мешок: хватит на два дня. Сэкономить — на три.
— Полбака, — сказал он Бэтээру. — Армию, брат, убивает не бой, а пустой бак. Запомни. Ты у нас теперь главный по логистике.
Бэтээр запоминать не стал, он доедал каравай.
Шатров оттащил мёртвого под ели, завалил снегом. Скатал свой купол, бросил в сани к двум другим. Шёлк здесь меняли на еду. Пригодится.
След саней уходил к дороге на Гридино. Тридцать немцев в школе, четверо наших в амбаре. До утра часов семь.
Одному не взять. Шатров повернулся на северо-восток. Там опускались парашюты: ближайший в пятистах метрах, за ним ещё три, дальше — над лесом. Люди сейчас возятся с замками, ищут друг друга. Полицаи тоже ищут.
— Бэтээр, — сказал Шатров, забираясь в сани и нашаривая вожжи, ледяные и негнущиеся. — Слушай боевую задачу. Идём на северо-восток, собираем личный состав, по пути никого не едим. Вопросы есть?
Бэтээр тронул. Сани дёрнулись, полозья заскрипели. Над ельником впереди поднялась зелёная ракета. Кто-то уже собирал своих.
Шатров засёк направление по луне, поправил на груди автомат, который ещё час назад принадлежал лейтенанту Метелину, а теперь им обоим, и повёл сани через поляну, туда, где уже погасла ракета и снова стало темно.
Глава 2
Первого своего Шатров нашёл через сорок минут, и тот был мёртвый.
Купол зацепился за верхние ветки берёзы. Под деревом, в стропах, сидел человек, привалившись к стволу. Шатров остановил Бэтээра, спрыгнул и подошёл.
Светлобровый парень, без шапки. Шлем валялся рядом. Рукавицы лежали на колене, одна на другой. Правая рука застыла на замке грудной перемычки. Одна сторона отщёлкнута, вторая закрыта.
В кармане — красноармейская книжка. Звягин Николай Фёдорович, двадцать второго года рождения, рядовой. Шатров убрал её за пазуху. Срезал подвесную, снял купол, забрал автомат, диски и две гранаты. Мёрзлую землю нож не брал. Он накрыл лицо Звягина шлемом.
— Прости, Коля. Замки у вас дрянь, вот что.
Бэтээр ткнулся ему мордой в плечо. Шатров погладил его по шее и вернулся к саням.
Метров через семьсот, у ручья, из-под ёлки на него наставили винтовку.
— Стой! Кто идёт?
Шатров ответил длинным матом. Так ругался в Рязани старшина Мыкола Тарасович.
Из-под ёлки вылезли двое. Улыбались. Пароль оба забыли, зато Шатрова приняли за своего. Через час в санях сидели шестеро, двое с вывихнутыми ногами. Шатров шёл рядом, вёл Бэтээра под уздцы, не давая повернуть к деревне.
Лыжника он услышал раньше, чем увидел. Сначала был шорох, частый и деловитый, потом из-за осинника выкатилась фигура в белом маскхалате и встала на лыжах так, что снег брызнул веером. Фигура держала автомат одной рукой, небрежно, стволом в землю.
— Здравия желаю, — сказала фигура. — Сержант Стрижов, разведвзвод. Это вы ракету видели? Это я пускал. Гляжу, сани, думаю: или полицай, или наши. Наши на санях не ездят, у наших ничего нету. Значит, полицай. А потом слышу, как вы с ребятами разговариваете, и думаю: нет, полицаи так не умеют.
— Лыжи где взял? — спросил Шатров.
— Свои. — Стрижов похлопал по лыже, проверяя крепление. — Товарищ лейтенант, я мастер спорта. Я знаю, как тюки ложатся. Прыгал последним, смотрел, куда наш тюк пошёл, и пошёл за ним. У меня весь взвод без лыж, а я на лыжах. Командир взвода ногу сломал, лежит под Малым Кочетовом, я его в шалаш из купола закатал, ракетницу у него взял. Больше ничего у него не было, кроме ракетницы и ноги.
Высокий, горбоносый, тонкие усики в инее. Стрижов держал автомат одной рукой, стоял свободно. Сам нашёл груз, потом взводного. Теперь собирал остальных.
— Сколько наших видел?
— Человек двадцать по нитке, если с теми, что у ручья. Им туда и шёл сказать, чтобы к ракете шли. — Стрижов помолчал и добавил без всякого хвастовства, просто: — Двоих видел мёртвых. Один на ёлке висит, не снять, высоко. Второй разбился, у него купол не раскрылся.