Купол (СИ), стр. 1

Десант. Купол.

Глава 1

— Товарищ гвардии подполковник, а правда, что вы после тысячи стали считать заново?

Лейтенант Ильин, самый молодой на борту, сидел через проход и ждал ответа.

Основной и запасной парашюты стягивали Шатрову грудь. Он поправил лямку. Сорок девять лет, тяжёлая челюсть, дважды сломанный нос. Через одиннадцать дней — пенсия. Сегодня — последний прыжок.

— Правда, — ответил Шатров. — После тысячи счёт теряет воспитательное значение. Я теперь считаю, сколько осталось. Остался один, вот этот, так что сиди смирно и не порти мне статистику.

— А после пенсии что будете делать?

— Пчёл заведу. Говорят, успокаивает.

— Вы же их боитесь, — усмехнулся с соседнего сиденья капитан Руденко, его бывший ротный, а теперь сам комбат.

— Боюсь. Хочу посмотреть, кто кого перевоспитает.

Ил-76 гудел ровно. В грузовой кабине пахло керосином, резиной и мокрыми берцами. Шатров допил кофе из термоса ещё час назад: на Иванове-Северном подняли в четыре утра, при минус двенадцати.

Двадцать седьмое января, вторник. Вторая попытка за неделю: прошлую отменили по ветру. Молодые с тех пор только и говорили о прыжке. Шатров тоже начинал с этого — в Рязани, в девяносто пятом.

Потом въехал на броне в Грозный. Лейтенант, на год старше Ильина. Там считал уже не прыжки: патроны, солярку, сухие портянки.

На пенсионной комиссии о последующих командировках не спрашивали. Шатров сам их не вспоминал.

Батальон он сдал три года назад. С тех пор служил в штабе дивизии, на боевой подготовке. Последний прыжок выбил у комдива под честное слово: больше не попросит. Хотел прыгнуть с молодыми из своего бывшего батальона.

Загорелся жёлтый. Выпускающий, прапорщик Гуцул, пошёл по кабине. Дёргал карабины, проверял крепления. В третий раз.

— Ну что, подполковник, не передумали? Ещё можно с экипажем назад, вам как пенсионеру положено.

— Гуцул, я тебя в девятом году из болота за шиворот вытащил.

— Вот я и говорю: долг платежом.

— А правда, из болота? — шёпотом спросил Ильин.

— Правда. Он туда за клюквой прыгнул, с парашютом, чтоб быстрее. Спроси потом, как собирал.

Рампа поползла вниз. В кабину ударил холодный воздух. В восьмистах метрах внизу — площадка, пятна ельника, машины на краю. Шатров встал третьим в своём потоке. Перед срезом оглянулся на молодых.

— Пошёл! Пошёл, родные!

Поток воздуха развернул его. Дёрнул стабилизатор, раскрылся основной. Шатров поднял голову. Стропа перетянула купол пополам. Его повело вбок, закрутило.

Перехлёст. Шатров потянул стропы, пытаясь сбросить. Ещё раз. Земля приближалась слишком быстро. На четырёхстах он рванул кольцо запасного. Тот вышел в стропы основного и намотался на них.

— Ну, спасибо, — сказал Шатров вслух непонятно кому.

Внизу крутилось белое поле, за ним чёрная ёлка, опять поле, машины, чей-то крошечный оранжевый флажок. Он успел подумать, что статистику, выходит, испортил сам, и что Ильину теперь рассказывать про это всю жизнь.

А ещё надо было выпить второй кофе…

Потом стало темно, тихо и так холодно, что заболели зубы.

Сверху гудели поршневые моторы. Низкий гул, совсем не реактивный свист «ила». Такой Шатров слышал в кинохронике: четырёхмоторные самолёты с гофрированными боками над Тушином.

Он висел под круглым белым куполом. Целым. Сквозь ткань просвечивала луна. Лямки врезались под мышки и в пах, жёстче, чем на Д-10. Воздух обжигал лицо, ресницы слипались. Минус тридцать. Возможно, ниже.

При таком морозе у них отменяли всё, кроме караула.

— Так, — сказал Шатров. — Интересно.

Голос был чужой — высокий, с хрипотцой. Шатров огляделся. Внизу лес, заснеженные поляны. Далеко слева — дорога или река. Он повернул голову.

Вдоль курса самолёта опускались парашюты, редкой цепочкой на несколько километров. Дальние уже скрывались за лесом. Ближайший висел метрах в пятистах.

Большая высота. Одиночный заход. Людей растянуло километров на пять.

И кто так выбрасывает⁈ Ходи потом собирай людей по лесам неделю.

Шатров ощупал грудь. Запасного не было. Вместо него — автомат с диском и дырчатым кожухом ствола. ППШ. Такие стояли в витрине рязанского музея.

Он сжал пальцы в меховых рукавицах. Суставы не ломило. Колени не болели. Спина, сорванная в Гудермесе, тоже молчала. Лямки сидели на непривычно узких плечах.

Лес приближался. Шатров потянул передние стропы. Купол сместился к поляне, метров на двадцать. Перед землёй он свёл ноги, согнул колени. Ушёл в снег по пояс. Купол осел рядом.

Ветра не было. Шатров погасил купол и взялся за подвесную.

Замки обмёрзли. В рукавицах их не взять; без рукавиц пальцы за полминуты потеряли чувствительность. Шатров повозился с грудной перемычкой и выругался.

Нож нашёлся на поясе, короткий, с наборной рукоятью. Он перерезал ножные обхваты и перемычку, вылез из лямок, сел в снег и засунул руки под мышки.

Он осмотрел одежду. Ватные штаны, телогрейка, брезентовый комбинезон. Кожаный лётный шлем на меху, подшитые валенки. Чужое тело. Молодое.

Старый парашют, поршневой самолёт, ППШ. Шатров полез в нагрудный карман гимнастёрки.

Нащупал что-то твёрдое, выковырял двумя пальцами и раскрыл под луной. Удостоверение личности начальствующего состава РККА, лейтенант Метелин Евгений Павлович, двадцатого года рождения.

На фотографии — курносый парень с оттопыренными ушами.

— Женя, значит, — сказал Шатров фотографии. — Ну, здравствуй, Женя. Уши у тебя, конечно…

В планшете на боку была карта, задубевшая от мороза, и он разложил её прямо на снегу. Луны хватало, чтобы прочесть крупное: Вязьма наверху справа, железная дорога на Смоленск, россыпь деревень и карандашный кружок, обведённый дважды, с подписью от руки. Озеречня.

Вяземский десант. Январь сорок второго. Четвёртый воздушно-десантный корпус, восьмая бригада. Шатров преподавал эту операцию. Старый полковник Ярцев в училище повторял: «Героизм — это когда кто-то до него напортачил».

Немцы бомбили аэродромы под Калугой. Самолётов не хватало. Бригаду выбрасывали по частям, ночью, с большой высоты. Разброс — больше двадцати километров. Передовой батальон сел в метель у Таборов, за восемнадцать километров от цели. Больше половины грузов потеряли: лыжи, патроны, еду, рации. Людей собирали неделями.

Потом Белов, партизаны, полгода в немецком тылу и прорыв в июне. Корпус вышел. Вышли не все, и цифру тех, кто не вышел, Шатров помнил.

До июня надо дожить. Собрать своих, вооружить, вывести. Докладывать наверх о будущем? Там решат, что лейтенант контужен. Шатров сложил карту.

Пальцы отогрелись и заболели. Он встал, провалился по пояс, выбрался. Купол белел на поляне. Надо убрать, пока кто-нибудь не пришёл. Шатров взялся за край ткани — и замер.

Из-за леса донёсся скрип полозьев. Сани шли с запада, от дороги. Всхрапнула лошадь. Мужской голос сказал:

— Н-но, Малыш. Тут он, тут, я видал. Не боись, не укусит.

Шатров снял ППШ с ремня, затем повесил обратно. Выстрел услышат за несколько километров. Он достал нож, отрезал полтора метра стропы, намотал концы на рукавицы и отступил к ельнику. Встал за толстой елью в стороне от своего следа.

Сани остановились на краю поляны.

Лохматая лошадь выдохнула пар. С саней слез мужик в тулупе и треухе, с винтовкой за спиной. Подошёл к куполу, наклонился, растёр ткань между пальцами.

— Целенький, — сказал он лошади с нежностью. — Гляди, Малыш, ни дырочки. Этот, стало быть, Матрёне на кофточки, а за самого господин унтер соли даст, пуд, как обещано. А то и корову. — Он выпрямился и огляделся, и голос у него стал ласковый и громкий. — Эй, сынок! Живой? Выходи, не бойся, свои мы! Партизаны! Замёрзнешь тут, дурень, выходи!

Шатров стоял за елью и смотрел, как партизан, повернувшись к лесу спиной, прислонил винтовку к саням, достал из-за пазухи нож и принялся резать стропы, сматывая шёлк в тугой рулон.