Купол (СИ), стр. 25
На правом берегу Стрижов со своими положил семерых. Ещё один, высокий каратель в чёрной шинели, добежал до самых кустов, остановился, обернулся и поднял руки. Стрижов потом рассказывал, что узнал его. Это был Гаврюшка. Из Сокольников.
Гаврюшка бросил винтовку. Перед Шатровым упал на колени в мокрый снег. Заговорил: заставили, грозили семье, про Пасху не знал.
— Знал, — сказал Шатров. — Ты спрашивал у Луки, в какой избе мы ночуем.
Гаврюшка замолчал. Лука Ефимыч, стоявший рядом, смотрел на него и ничего не говорил, и под этим взглядом Гаврюшка опустил голову. Шатров отдал его Лопатину, партизанам, и что с ним стало потом, не спрашивал.
Маня Лыкова сидела на берегу, закутанная в чью-то шинель, и не плакала. Она смотрела на реку, на полосу чёрной воды, на покачивающуюся льдину.
— Он кто был? — спросила она у Шатрова. — Который меня вытащил?
— Вадик. Морозов. Из Калуги.
— Я его не знала, — сказала Маня. — Он даже не сказал ничего. Взял и пошёл.
— Он никогда ничего не говорил.
Шатров сел на мокрый валун. Перед ним чернела прорубленная минами полоса. У поворота, где провалился Вадик, воду затягивало шугой.
Семерых вытащили. Пятерых надо искать на станции.
Вадика он не посылал. Если бы спросил — не пустил бы. Пыжов сел рядом, помолчал, протянул кисет. Знал, что Шатров не курит.
Пелагею похоронили на третий день, на гридинском кладбище, рядом с мужем, у старой берёзы. Хоронила вся деревня. Гроб сколотили из досок того самого стола, за которым сидели в пасхальную ночь, потому что других сухих досок в Гридине не нашлось, а Пелагея, как сказала вдова Кошкина, против бы не была.
Дали три залпа. Митька зажал уши, не выпустив яйца. Нюрка смотрела на гроб. Подбородок у неё был Пелагеин.
Лёд пошёл четырнадцатого, ночью, через девять дней после налёта.
Отряд стоял тогда в Дорогобуже, и ледоход на Днепре начался в два часа ночи, с гула, от которого проснулись все, кто спал у реки. Гул шёл снизу, из-под берега, тяжёлый, низкий, со скрежетом, и к утру Днепр под городом, ещё вчера серый, неподвижный, белый, пришёл в движение.
Льдины налезали друг на друга, крошились под обрывом. Город вышел на берег. На льду проплывали следы колеи, чёрное кострище, вмёрзшая рукавица.
На льдине проплыла немецкая каска. На другой — обломок телеги. Где-то ниже по течению остался Вадик. Шатров посмотрел на Пыжова. Тот тоже следил за водой.
Жаров весь ледоход простоял у реки. Через день, когда у берега начали открываться заводи, попросил две гранаты на рыбу.
— Гранатами, товарищ лейтенант. Две штуки. Немецкие, на длинной ручке. У нас их ящик, они всё равно тяжёлые, их далеко не кинешь. А рыба сейчас, после льда, стоит в заводях у берега, как в бочке. Я знаю, я в Саратове так делал.
— Ты в Саратове всё так делал, Кирилл.
— Всё, — согласился Жаров. — Но рыбу особенно.
— А рыба, Кирилл, это не бабах, — сказал Пыжов, стоявший рядом. — Рыба — это продукт. Ты её мне всю не распугай. Мне уха нужна, а не рыбья каша.
— Каши не будет, старшина. Я аккуратно. Я одну кину, в заводь, а вторую на всякий случай.
— На какой случай?
— На случай, если первая не взорвётся, — сказал Жаров. — Или взорвётся мало.
Жаров ушёл с Пыжовым и Стрижовым. Через час хлопнуло дважды. Ещё через час принесли мешок лещей, щук, окуней и налима. Самого большого леща Пыжов нёс под мышкой.
Уху варили во дворе комендатуры, в трёх немецких котелках, связанных проволокой над костром, и варил её Лука Ефимыч, который сказал, что уху варят только старики, потому что молодые не умеют ждать.
Ждали долго, а Лука клал в котёл рыбу по очереди, мелкую сначала, крупную потом, снимал пену, бросал лук, перец из немецкого пайка и лавровый лист, найденный Пыжовым в кармане пленного интенданта ещё в марте.
Ели прямо у костра, из котелков, ложками по кругу. Лёня Вишняков ел быстро и ушёл раньше всех, в комендатуру, к рации. Уху ещё не доели, когда он высунулся из окна второго этажа и закричал вниз, заикаясь так, что никто сначала ничего не понял.
— М-м-м… М-москва! Т-т-товарищ лейтенант! М-москва!
Москву слушали всем отрядом, человек сорок, набившись в комнату, где танцевали под «Лили Марлен». Лёня сидел у рации с наушниками на голове и держал второй наушник на весу, к комнате, чтобы было слышно, и слышно было плохо, сквозь треск, сквозь свист, сквозь чужую немецкую морзянку, которая всё время влезала поверх.
Голос был далёкий, спокойный, знакомый всем. Читали сводку: про Ленинград, про Севастополь, про Калининский фронт, про действия партизан в тылу противника. Про действия партизан слушали стоя. Отряда Метели в сводке не было. Дорогобужа тоже не было. Сказали только, что в районе западнее Вязьмы продолжают действовать части Красной Армии и партизанские отряды, нанося противнику ощутимый урон.
— Это про нас! Западнее Вязьмы. Это ж мы.
— Это про всех.
— Всё равно про нас.
— Ощутимый урон, — повторил Кулешов задумчиво. — Интересно, в каких единицах. Если в танках, то у нас один броневик, и тот без бензина. Если в полковниках, то один полковник, и тот в полотенце.
— В полотенцах, Серафим, — сказал Шатров. — Урон считают в полотенцах. Немецкая мера. Одно полотенце равно одному полковнику.
— А сколько полотенец в генерале?
— Столько, сколько бань в штабе армии.
Кулешов подумал и сказал, что это не метрическая система, и Лёня, не снимая наушника, засмеялся так, что в наушнике затрещало.
Потом Лёня поймал музыку.
Какой-то оркестр, откуда-то, играл вальс, и в комнате стало тихо, и Шура, сидевшая у стены с Маней Лыковой, закрыла глаза. Катя Кошкина, рыжая, стояла у двери, прислонившись к косяку, и беззвучно шевелила губами, подпевая вальсу, слов которого не было.
Пыжов вынул Тимкины сухари и Жорину колбасу, подержал на коленях, убрал. Достал чистую тряпочку, завязал в неё медную пуговицу со звездой. Поднял на берегу у полыньи, рядом с брошенной шинелью Вадика. Положил в тот же карман.
Глава 19
— Красный, — сказал старик-стрелочник, держась обеими руками за рычаг. — Красный на выходном. Встанет как миленький. Машинист у них с Вязьмы, Ведерников, я его тридцать лет знаю, он на красный никогда не ездил, даже когда пьяный был.
Сорок седьмой километр. Будка, сарай, два пути, семафор, штабель шпал и берёзовая роща. Стрелочника звали Ефремом Кузьмичом.
За шестьдесят, служил с царских времён. Немцы его оставили: присланный путеец в первую же неделю перевёл курьерский в тупик. Старик рассказывал об этом с удовольствием.
В будке висели красный, зелёный и белый фонари. Ходики с гирькой-шишкой шли на сорок минут вперёд. Ефрем Кузьмич отказывался переводить их на немецкое время. Путеец две недели искал причину задержек.
— А охрана на разъезде?
— Охраны два человека. Спят в сарае. Днём ходят вдоль путей, ночью спят. — Старик подумал. — Ваши уж их, наверное, разбудили.
Стрижов снял охрану час назад. Отряд залёг по обе стороны путей. Эшелон ждали в третьем часу. Лопатин получил расписание от партизанских железнодорожников.
Эшелон формировали три дня, собирая людей с трёх станций, и все три дня по деревням вдоль линии выли бабы. Вагонов двадцать четыре, людей в них человек пятьсот, в основном девки и парни от шестнадцати до двадцати, угнанные по деревням Вяземского и Дорогобужского районов. В хвосте два вагона с мобилизованными железнодорожниками, которых немцы везли в Германию, на свои дороги. Охрана сорок человек, в двух классных вагонах в голове и в хвосте, и ещё платформа с пулемётом за паровозом.
Пятерых гридинских, по словам Лопатина, погрузили в эшелон на станции позавчера.
— А может, его под откос? — спросил Жаров ещё днём, когда Шатров объяснял план. Сделал он это с надеждой, по привычке. — Я аккуратно. Паровоз под откос, а вагоны встанут.
— Вагоны, Кирилл, не встанут. Вагоны пойдут за паровозом, как бусы за ниткой. В каждом вагоне по двадцать девок. Ты хочешь их всех собрать с насыпи по кусочкам?